Наоми Френкель - Дом Леви

– Что вы тут делаете? – повысила голос Кетхэн на двух ребят. – Бегите! Вот-вот начнутся уроки.

Иоанна пугается: без четверти восемь. Ровно в восемь закрываются школьные ворота, и с этого момента никто не входит и не выходит.

– До свиданья, Бумба! – Иоанна убегает, и одна выбившаяся ее коса болтается на бегу.

Но Бумба не испытывает беспокойства. Он еще учится в начальной школе, а там не такие уж строгие правила. Есть у него время получать удовольствие от каждой лужи, и слышать выговоры человека, который пострадал от разбрызгиваемой ботинками Бумбы воды.

Город шумит, только площадь вернулась в свое обычное, сонное состояние. Вороны качаются на ветвях плакучих ив.

Иоанна спешит к древнему дубу, видимому издалека. Толстый и суковатый, стоит этот многолетний дуб. Шрамы времени, следы надписей многих поколений покрывают его от самого низа ствола до кроны. Темно-зеленые чернильные орешки лепятся к его ветвям как серьги, украшая этого великана, повелителя, вождя, что повесил на шею и конечности ожерелья раковин, как знак силы и власти.

Дуб этот был еще до возникновения города. Посажен был в коричневом песке между тропами, которые соединяли бедные рыбачьи села. И рыбаки – бородатые, светловолосые, ширококостные, обветренные, огрубевшие от труда – собирались в его тени и поклонялись ему. Как было занесено семя этого гигантского дерева в пустыню коричневого песка? Как вырастила эта скудная земля такого великана среди великанов, громовый палец, бога-громовержца. Если прикоснешься топором к его корням – ослабеют рыбаки – и отлетит топор от дерева, и разлетится в куски твой идол. И если ты отрубишь от дуба самую малую часть для нужд твоей хижины, вспыхнет она – и все, что в ней пламенем. Рос дуб уверенно, креп из поколения в поколение, и вера рыбаков хранила его лучше любой охраны. Пока однажды не пришли монахи в эти дикие и скучные земли и принесли с собой новую веру, новые обычаи. И вместо обители властителя-громовержца, святого этих сел, расположенных вдоль берегов Шпрее, построили большое темное здание с толстыми стенами, высокими и узкими окнами. С тех пор в тени дуба отдыхали паломники, люди, вернувшиеся в лоно веры, эпилептики и просто нищие, приходящие искать защиты и помощи у служителей Иисуса. И вновь изменились времена, грянула Тридцатилетняя война, монахи исчезли, рыбаки стали мастеровыми, город быстро рос и процветал, став столицей Пруссии. И в течение ряда поколений дуб оказался в самой пуповине города.

Что можно сделать со старым темным зданием, в котором уже много лет ни одной живой души, толстые стены покрылись мхом, а крыша протекает? Долго размышляли и дискутировали отцы города, пока не решили превратить здание в женскую школу имени королевы Пруссии Луизы. С тех пор среди этих толстых стен учились отпрыски высшего общества и аристократических семей. Там их держали в строгости, удаляя от всего плохого, чтобы оставались они чистыми и наивными.

Узкая и высокая экседра окружает со всех сторон здание. На стенах в картинах рассказывается вся почтенная история Германии в образах великих личностей разных поколений – тянутся галереей короли и кайзеры, полководцы и министры, верой и правдой служившие Германии. Одни – бородатые, другие – усатые, и все отутюженные и увешанные регалиями, и у всех выражение лица, как будто они хотят чихнуть, но личная их честь и честь Германии, возложенная на них, заставляет их сдерживаться столько лет. Последний в этой шеренге – первый президент республики Фридрих Эберт. Из-за недостатка места на стене затиснули его в угол, рядом с дверью, на которой светятся, выписанные вензелем два ноля. Улыбка на его лице свидетельствует о великом смущении в связи с местом, в котором он оказался между высокопоставленных особ. Но, к чести школьного служки Рихарда Шульце, следует сказать, что он одинаково относился к графу и сыну сапожника, и каждое утро сметал пыль с картин королей и президента с большим уважением и педантичностью. Удостоившись чести расхаживать между великими германцами и взирать на сияние их лиц, он составил в своем воображении особый подход к этим особам, к этой «золотой династии». Выражение лица генерала внушало служке трепет, спина его резко выпрямлялась. Казалось, еще миг, он начнет высокомерно и четко печатать шаг и, отойдя в угол, начнет громко чихать, и высморкается с большим удовольствием. Но Рихард Шульце сдерживался и с любовью нес свои страдания, сужая один глаз, как привыкший с юности носить монокль в другом глазу, и разговаривая языком аристократов. И только один раз в день он опускался до речи простых людей – в полдень, когда ученицы расходились по домам, и в школу врывался батальон уборщиц, вооруженных метлами и щетками. В этот час между сими малыми он стоял, как неограниченный властитель. Облака пыли вставали нимбом над его челом, и тряпка в его руке, которой он проверял чистоту после их уборки, развивалась в сквозняке из открытых окон, как знамя войны. Он переходил от картины к картине и ораторствовал перед слушательницами: