Наоми Френкель - Дом Леви

Белла покраснела. Рука ее – все еще была в руке доктора – сильно вспотела, и глаза ее блуждали в смятении. Хотела сказать доктору, который сегодня пребывал в хорошем настроении, какие-то добрые слова, мягкие, и только что-то промямлила:

– Ах, предки…

– Да, предки наши, – смеялся доктор, – вернулся и предстал передо мной. И это не первый раз, что внезапно предстал. Но на этот раз он особенно приветлив и приятен.

– Что вы сказали, доктор? Я не поняла.

– Конечно же, нет, детка. Мои отношения с предками действительно требуют объяснения.

Доктор, наконец, освободил руку Беллы, и, не отдавая этому отчета, вложил часы в кармашек брюк.

– Я был готов дать им почивать с миром в тени крыл Божественного присутствия – Шехины, и забвения. Говорил отцу: «Что ты все время беседуешь с мертвыми предками?»

«Как это, мертвыми? – гневно наскакивал на меня отец. – Что тут принадлежит смерти, ведь из него вышло все, мое и твое имя, моя и твоя кровь, его Бог и мой Бог». Никогда не говорил мне – «Твой Бог». В те годы я не принимал Бога праотца, и боль отца по этой причине была велика. Но праотец не забыл меня. И случилось мне с ним встретиться некоторое время после того, как отец мой ушел в лучший мир. И не было уже в этом мире никого, кто напомнил бы мне старика-отца. Грянула война, и оказался я, военный врач, в одном шатре с офицерами. Офицеры эти были юнкерами из разных мест Пруссии, потомки тех самых юнкеров, по местам которых тащились прадед с женой. Нельзя сказать, что эти товарищи по оружию относились ко мне иначе, чем их предки к моему прадеду.

Доктор усмехнулся и промолчал, погруженный в воспоминания. Вновь вернулся к нему его тяжелый взгляд.

– Доктор, – приблизилась к нему Белла, – если вам тяжки воспоминания тех дней, зачем же говорить о них?

– Но, детка, очень огорчится прадед, если я прерву рассказ и не расскажу тебе главного… Итак, встретил я нашего предка. Случилось это в оккупированной Польше. Там он явился мне, как будто вышел прямо из рассказов отца. И в сумятице войны вернулись и обрели реальность семейные связи. Можешь ли ты себе представить, детка, маленький польский городок? Мы там раскинули госпиталь. Выхожу я из жилища офицеров с удрученной душой. Иду по улицам городка, женщины следят за мной из своих окон, дети изучают меня, то ли со страхом, то ли с любопытством. Гляжу я на эти окна, и человеческое милосердное слово во мне пробуждается к ним, но языка этих людей я не знаю. Я их враг и они мои враги, и я не знаю, почему? Что мне до них и что им до меня? Вдруг идут мне навстречу бородатые мужчины, черноглазые, в черных капотах, и среди них праотец мой, и отец мой – у окна. «Евреи?» – спрашиваю. «Евреи», – отвечают и ведут меня в узкий переулок, в маленькую избу среди таких же небольших изб. И вот, пение мужчин в этой синагоге, и черная книга с порядком молитв – «Сидур». И знакомые буквы, которые я так старался выучить их в детстве, и с тех пор их не видел – и неожиданно звучит и мой голос вместе с их голосами. И вот, я вернулся домой в чужом вражеском городке – вернулся к отцу своему и к праотцу, – больше я не просто немецкий солдат, враг, а еврей, который по ту сторону всех границ, еврей среди евреев.

Доктор говорил в большом волнении, и оно охватило также и душу Беллы. Смотрела на него широко раскрытыми глазами.

– И с тех пор, доктор?

– С тех пор, детка… Из Польши я вернулся дорогами моего праотца. Нелегки эти дороги, Белла.

– Нет, – ответила она, – нелегки.

Девушка погрузились в размышления.

Белла смотрела на обитое бархатом кресло у окна: глубоко просело сидение, оставшееся от грузного тела банкира Блума. Глядя на глубокие морщины на лице доктора, сидящего в сумраке комнаты, Белла словно бы услышала голос Барбары: «Скорбь белого цвета. Белая и жесткая, как земля зимой».

– Доктор, надо ли было во всем уступать старику-отцу? Надо было и его научить некоторым вещам.

– Каким, например? Чему надо было научить его?

– Речь об обычаях отца, о его религиозном фанатизме, что разрушает жизнь. Слишком мало уступал он. Может, не надо было принимать все, на чем он настаивал?

– Выхода не было, детка, – доктор поднял руки, словно бы защищаясь, – возвращение к своему народу это и возвращение к традициям праотцев.

– Нет! – воскликнула Белла. – Вы хотите сказать, что верность народу и верность религиозным традициям – одно и то же?

– Точно так, именно это я хотел сказать. Но не надо так волноваться. Нет у меня желания, не дай Бог, восхвалять перед тобой веру наших предков, – опять насмешливая улыбка возникает на губах доктора, – но национальность, детка, это образ жизни и отношение к жизни, передающееся из поколения в поколение. В каждом народе, какая бы ты ни была бунтовщица, даже если отрицать это тысячами отрицаний, существует отношение к жизни, которое выработалось веками и росло вместе с народом, просто мы забываем это. Там Белла, в оккупированной Польше, я понял: тайна существования еврейского народа в том, что у него нет почвы. Его почва иная – это образ его жизни и его мировоззрение. Они противостоят реальности жизни и в то же время с такой силой соединяют его с этой реальностью.