Наоми Френкель - Дом Леви

Господин Леви видит погруженное в мечты лицо Эдит: снова она удалилась от него, и он не может рассказать ей о тех давних мгновениях, когда надевал браслет, о тех мгновениях, когда она сбежала к нему из дома родителей, и он ждал ее в саду их дома, прячась среди кустов. И тогда была такая ночь, как сейчас. Он надел браслет на руку брюнетки, и бриллиант вспыхнул, словно сияние его души, выпрыгнувшей из груди. Он хочет рассказать Эдит о матери, и не может: она все еще не вернулась домой.

Господин Леви оставляет руку Эдит, она снимает с кисти браслет и возвращает его в шкатулку, пружины слабо поскрипывают. Эдит поправляет рукав платья.

– Благодарю тебя, отец, от всей души, я знаю, насколько он дорог тебе.

Эдит хочет продолжить разговор, сказать отцу сердечные слова, и не может выдавить их. Годами остерегались они напоминать отцу о матери, как можно меньше спрашивать о ней. Если бы отец сейчас заговорил, она бы всем сердцем слушала его, но он молчал. Господин Леви прислушивался к ноткам ее голоса. Она поблагодарила по всем правилам приличия, но особого волнения не было в ее голосе. И он молчит. Эдит встает и опускает занавеси. Она чувствует усталость и видит, что в глубине отцовских глаз углубились тени.

– Отец, тебе надо отдохнуть. Вечер был очень приятным, большое тебе спасибо.

Господин Леви встает, улыбается ей томительной улыбкой, целует ей руку. Эдит чувствует на своей коже горячие губы отца.

– Отец…

– Иди, отдыхай, красавица, – слабым голосом говорит господин Леви, он слишком устал, чтобы еще что-то слушать, – спи хорошо в эту ночь, детка.

Ночь опустилась на переулок.

У входа в дом жена сапожника осыпает градом ругательств пьяного в стельку мужа и всех жителей переулка, насмехающихся над ним. Сапожник Шенке все еще шатается по тротуарам, подбрасывает игрушечную обезьяну на резинке и подвывает.

– Душа моя… ай, ай, душа моя!

Тротуары переулка забиты в этот вечер народом, и все в веселом настроении. Беспрерывно распахиваются двери трактира, и голоса гуляк вырываются оттуда наружу. Жирная Берта за стеклом, освещенная яркой лампой, демонстрирует всем свои розовые телеса. Хейни сын Огня и симпатичная Тильда выходят из дома по пути в луна-парк. Сопровождает их горбун. Ковыляет, малюсенький и кривой, рядом с гигантом Хейни, умытым, чисто выбритым, в темном праздничном костюме, приталенным и очерчивающем его мускулы. Когда Хейни хочет ответить на приветствия знакомых, он по привычке выпячивают грудь, потрескивают швы костюма, и он пугается, стараясь втянуть грудь и ослабить мускулы. Идет он в своем превосходном костюме, опустив плечи. На голове у него круглый твердый котелок. На руке Хейни висит Тильда, и новая лента свисает с ее шляпы. Нежна Тильда и тонка фигурой рядом с огромным мужем, постукивает высокими каблуками. По другую сторону Хейни вышагивает горбун, и тело его обтягивает один из его цветных свитеров, край которого переливается на его горбу всеми цветами радуги. Горбун смеется, и беззубый его рот вообще не закрывается. Когда проходят мимо скамьи, Хейни останавливается. Отто со своей компанией сидят там и спорят. Много новостей принес Отто из партийного дома, и теперь «несет» их в массы.

– Подойду и послушаю новости о забастовке, – провозглашает Хейни.

– Нет! – обрывает его Тильда и налегает всей тяжестью тела на руку мужа, который опустил плечи. – Нет сейчас времени. Я хотела пойти другой дорогой, чтобы посмотреть на швейную машинку в витрине.

– Чего тебе идти туда? – говорит горбун. – С Отто все равно не сможешь поговорить серьезно. Говори ему все, что ты хочешь, ответ у него один – Россия и революция опять и опять.

Хейни топчется на месте, глаза его обращены на огоньки сигарет, энергично выкуриваемых. Тильда выходит из себя:

– Что ты вперил туда глаза: Сидит этот на скамье и рассказывает байки о России, всякое вранье о ней. А правда в том, что там плохо, нечего есть, нет угля, нет одежды.

– Ничего там нет, – эхом за ней повторяет горбун.

– Что значит, ничего нет? – говорит Хейни и становится перед горбуном в угрожающей позе. – Кривая тыква, что ты талдычишь: там нет ничего?

– Нет, значит, нет… То есть, ничего нет.

– Закрой свою пасть! А страна рабочих, это для тебя ничего?

– Хейни, – говорит Тильда, – я ухожу, ты свободен, можешь идти к своему Отто, никогда мы ничего не добьемся.

Тильда поднимает голову и уходит. Горбун тянется за ней. Хейни, опустив плечи, посылает прощальный взгляд на скамью, и присоединяется к уходящим.