Наоми Френкель - Смерть отца

Кабинет дяди Альфреда заставлен полками с книгами до самого потолка. Большой письменный стол посреди кабинета тоже полон книгами, и недалеко, в углу кабинета, – череп и крупный человеческий скелет. Раньше это был кабинет бабкиного отца, профессора анатомии, и кажется, что запах формалина все еще не выветрился из костей скелета. Отец, дядя и Иоанна сидят в больших кожаных креслах, и запивают съеденные за обедом блюда чаем. Иоанне кажется, что и чай впитал в себя запах кабинета, а маленькие сухие печенья прилипают к зубам.

– Веер? – спрашивает она дядю.

– Да, детка, – голос дяди однообразен как бормотание крана. Дядя берет в руки серебряную ложечку и начинает чертить на скатерти форму веера.

– Обрати внимание, детка, – ложечка медленно движется по скатерти, – улицы города, как отдельные спицы веера, и все они стягиваются к дворцу, как бы к ручке веера. Дворец же построен в стиле барокко.

– Барокко, – подтверждает доктор Леви последнее слово брата, словно слово это особенно важно, оно почти тает у него под его языком.

Иоанна смотрит на отца с большим удивлением. С тех пор, как они приехали в дом дяди Альфреда, отец абсолютно изменился, словно снял с себя свой представительный костюм, в котором всегда ходил даже в доме, высокий, жестковатый, здесь он словно стал более гибким. И, несмотря на то, что он ходит в сером костюме и с хмурым выражением лица, выглядит он здесь как в удобном домашнем халате. На лице его написано удовольствие, движения быстры, и мягкая улыбка не сходит с его губ.

– Да, барокко, – продолжает дядя Альфред. – Эпоха Ренессанса совсем не похожа на эпоху барокко. В стиле Ренессанса сохранялся покой и гармония, барокко же стремилось к преувеличению.

Иоанна не слушает. Город-веер навевает на нее дремоту. Ленивые мухи ползают по стеклам окон, и точно так же, кажется ей, ползают в ее мозгу слова дяди. Веер. Барокко. Движение. Кринолин. Теперь дядя рассказывает что-то о тете Гермине, которая одевалась в кринолин.

– Тетя Гермина, – доносится до нее голос дяди как бы издалека, – ты слышишь, Иоанна, любила совершать с нами прогулки туда…

– Кто это тетя Гермина, дядя Альфред? – лениво спрашивает Иоанна.

– Тебе не рассказывали про тетю Гермину? Очень жаль. Это была младшая единственная сестра профессора, нашего деда. Когда я приехал сюда жить, она еще была жива. Она жила там, – дядя указывает пальцем вдаль, поверх домов и деревьев, – около старой синагоги. Она была одинока, очень набожна, и всю жизнь занималась благотворительностью.

– Странная была женщина, – говорит отец, – все члены семьи со стороны профессора были странными.

– Почему странными, Артур? – удивляется дядя, – она была женщиной неординарной, с большой душой. До последних дней сидела в кресле, больная и оставленная всеми, но одетая в самые лучшие одежды, и все ее драгоценности были на ней.

– Ну да, эти драгоценности… – усмехается Артур Леви.

– Да, эти драгоценности, – краснеет дядя Альфред, – семейные драгоценные сокровища. Большинство драгоценностей досталось нашей матери, благословенной памяти, а теперь они в вашем доме, у деда. Но драгоценности тети Гермины находятся здесь, у меня. Тетя завещала мне все свои ожерелья и все…

На Иоанну нападает смех: она видит перед собой дядю с его серым лицом, на шее которого ожерелья, и весь он в серьгах и монетах.

– Что за смех, Иоанна? – делает ей выговор отец. – Тетя очень любила дядю Альфреда. Он был прилежным ребенком с добрым сердцем. Ходил за ней и нес пакеты с продуктами, которые она делила между детьми из бедных семей, а я от нее прятался, и она очень сердилась и говорила дяде: «Идем со мной, Альфред. Артурпл природе своей, лошадь», – он хохочет, а дядя улыбается стыдливой улыбкой.

– Да, да, Альфред, ты был хорошим юношей, – добавляет отец.

– По сути, я любил благотворительность не больше тебя, – дядя смущенно протирает стекла очков, – но не поэтому тетя сделала меня наследником. Просто думала, что эти драгоценности обладают свойством, благодаря которому человек сумеет создать семью, – дядя опускает голову, и руки шарят, как у слепого по белой скатерти.

Артур Леви морщит лоб. Печально становится в комнате.

– Она познала вкус одиночества, тетя Гермина. Сидела одна около окна, все драгоценности на ней. Смотрела на улицу, на людей. День за днем, целую жизнь, пока не оставила окно, как и саму жизнь.

– У нее был приятный голос, – присоединяется к рассказу отец.