Наоми Френкель - Смерть отца

Омыли руки, дядя потер ладони, воздел руки и произнес благословение омовению и хлебу насущному. Ели и вели разговоры о незначительных каждодневных делах. То, что полагалось сказать, стояло между ними, подобно завесе, пока дядя не прочистил горло:

– Теперь, господа, благословим трапезу – Да будет имя Его благословенно отныне и во веки веков.

Губы Габриеля беззвучно шевелились в молитве, и завеса как бы исчезла.

– Благословен Он дарами Своими, – дядя пел слова молитвы, и эта мелодия соединяла всех троих в одну небольшую семью связью более высокой, чем кровная связь.

Только здесь, рядом с дядей и Габриелем, в этих давних местах детства и юности, слыша бормотание древней молитвы, почувствовал Александр, насколько глубоко его одиночество.

– Ну, что сейчас? – после благословения достает дядя черную шкатулку, и втягивает в нос щепотку табака. – Сколько дней вы будете гостить у меня?

– Завтра возвращаемся, дядя Самуил, – с огорчением говорит Габриель, – срочные дела на фабрике.

– Срочные дела, срочные дела, – сердито повторяет дядя, – день короток, а разговор долгий. Пошли.

– Куда, дядя Самуил?

– В семинарию! – говорит дядя Самуил тоном приказа.

В конце улицы – на небольшую круглую площадь выходят узкие улочки. Между домиками высятся две роскошные колонны с разбитыми капителями. В гордом одиночестве взирают они на людей, суетящихся на площади. Воробьи обсиживают их, дети играют у их подножья. Беспрерывно болтающие фланеры стоят в широких полосах теней, отбрасываемых колоннами на тротуар. Парочка молодых влюбленных прижалась к прохладным камням одной из колонн. Голосовая сумятица поднимается к разрушенным капителям.

– Эти разбитые колонны, – говорит дядя Самуил, – последние свидетели величественной синагоги, которая когда-то была в этом городке. Синагогу разрушили во время еврейских погромов.

Александр качает головой. Он знаком с историей этих колонн. Но дядя Самуил не обращает на это внимания. Для него Александр не более, чем гость на одну ночь в этом городке.

– Там, – он указывает тростью в сторону красивого белого дома на площади, – на пороге этого дома надпись на древнееврейском. Это погромщики, вся эта чернь ограбила еврейское кладбище, разбила священные памятники, и сделала пороги у своих домов.

Колонны высоки, словно упираются в темень лесов на склонах, высящихся над долиной, в которой лежит городок. Гигантские старые сосны шумят на ветру, и вечный этот шум наполняет городок. И в этот шум вплетаются однообразные звуки хлопающего флага. Они поворачивают головы в сторону дома, над которым развивается флаг со свастикой, а под ним – на белой стене – огромная надпись:

Огромная комната семинарии пуста. Посредине длинный стол, вокруг него старые стулья, тоже пустые. Только большой книжный шкаф со стеклянными дверцами по-прежнему полон книг. Стены обветшали и потрескались. Единственной роскошью в зале выглядит кафельная печь. В непроветриваемом помещении стоит устойчивый запах старых книг и слабый остаточный запах огня.

Дядя Самуил приглашает гостей к столу, сам садится во главе его, достает из кармана табакерку, щепотку втягивает в одну ноздрю, за тем – в другую. На табакерке нарисована голова Наполеона.

– Эту табакерку подарил мне Хаим Вундер. Ты помнишь Хаима, Габриель?

– Нет, дядя Самуил. Я с ним не знаком.

– Он был твоим родственником, дальним. У Аарона был дядя. Так это его сын. Младше меня на десять лет. Отец его был дядей матери Аарона, благословенной памяти, из Франкфурта на Майне. Три брата в этой семье. Хаим – первенец. Странная болезнь напала на двух братьев, ушла сила из их ног, им понадобились костыли. Только Хаим остался здоровым и невредимым. Потому ему дали кличку –»Вундер Хаим» – «чудо жизни».

– И какое же в этом чудо, что Хаим остался здоровым и невредимым? – спрашивает Габриель.

– Он женился молодым, сын мой.

– Ну, а что произошло с братьями на костылях?

– Сосватали им женщин, сын мой, и они снова начали нормально ходить.

– А эту табакерку – «чудо жизни» дали тебе в подарок, дядя Самуил?

– Да, сын мой, втайне дана она мне. В разгар войны, он явился сюда, в семинарию, и рассказал мне о двух солдатах. Оба, кстати, были евреями. Вышли они в разведку втроем и взяли в плен француза, который по ошибке пересек линию фронта. Хаим знал французский. Слово за слово, оказалось, что француз тоже еврей, французский. Словом, шалом алейхем, пожали руки и вернули через линию фронта. А табакерка – подарок того француза, перед тем, как они его вернули. Пришел он ко мне в полном смятении души: это же измена родине! А он был всю жизнь большим патриотом Германии, и не мог самому себе объяснить свой поступок, и ужасно раскаивался, неделю за неделей он брал с меня клятву, что я никому не открою его измену. И так, с одной стороны, чтобы подкупить меня, с другой – чтобы избавиться от табакерки с изображением Наполеона, он мне ее и подарил, – усмехается с удовольствием дядя Самуил, встает со стула и направляется к книжному шкафу.