Ицхак Шалев - Дело Габриэля Тироша

Он поглядел на нее извиняющимся взглядом. Было видно, что ему неудобно находиться перед нами в таком виде, лежащим под простыней и нуждающимся в лечении.

«Я могу приготовить вам чай»

«Нет. Лишь немного воды из кувшина на балконе».

Я заметил на ее лице разочарование.

«Я тут нашла половинку свежего лимона, – сказала она, – выжать его в воду?»

«Да, – кивнул он ей. – Немного лимона, пожалуйста».

Он попытался приподняться на здоровом плече, чтобы попить из стакана, но не смог. Я быстро подошел к нему.

«Давайте, я вас напою».

«Не нужно», – проронил он и поставил стакан на скамеечку ближе к подушке, так и не сделав ни одного глотка. Я отошел от него, но Айя взяла стакан в руки решительным движением.

«Пожалуйста, Габриэль, – сказала она, покраснев до кончиков волос, – это глупость не пить, если стакан в руках другого… Вы ранены!»

Она подняла его голову правой ладонью и придвинула стакан левой рукой к его губам.

«Пейте, пожалуйста. Я обещаю вам, что если меня ранят, я позволю вам меня напоить».

Он сделал пару мелких глотков и прекратил пить.

«Тебе нельзя быть раненой», – несколько секунд он не спускал с нее глаз, и затем перевел взгляд на портрет, стоящий на столе.

«Доктор Хайнрих болтал тут что-то. Да?»

Это было сказано вне всякой связи с тем, что говорилось раньше. Мы лишь отвели наши взгляды от него и не проронили ни слова.

«Который час?» – спросил он.

«Половина четвертого ночи».

«Вам надо отдохнуть. Возьмите маленькие подушки и ложитесь спать на ковер. Вы должны завтра прийти в гимназию вовремя.

Мы дежурили у постели Габриэля по очереди. За эти несколько дней, наши отношения, столь различавшиеся внутри и вне класса, приобрели дополнительные черты. Благодаря нашей помощи, мы узнали черты характера Габриэля, которые он до той поры старался скрывать. Но именно они были нам особенно близки. И то, что он лежит перед нами весь в бинтах, нуждающийся в поддержке, нисколько не роняло его авторитет.

Доктор Хайнрих приходил каждый день, принося с собой тяжелый аромат сигар, громкую веселость старика, желающего доказать молодежи, что еще не иссякли в его памяти истории и анекдоты. Он позвонил в гимназию и сообщил, что учитель Тирош находится у него на лечении, и будет отсутствовать около двух недель в связи с тем, что заболел «стрептококковой ангиной». И так как эта болезнь горла заразна, не следует посещать больного ни коллегам, ни ученикам. Мы дружно смеялись вместе с ним над его удачной выдумкой относительно болезни, а он все подмигивал нам, собирая морщины к уголкам глаз. Было видно, какое он получает удовольствие, вырвавшись на некоторое время из будничной среды, в атмосфере юности, подполья и оружия. Странно было нам слышать, как дядя читает мораль племяннику, что приводило Габриэля в немалое смущение. Видно было, как мы все нравились дяде, особенно Айя.

«Каких красавиц, черт возьми, ты собираешь у себя» – обращался он как бы с назиданием к Габриэлю. Айя отворачивала голову, но мы сразу же подхватывали стариковский мужской развязный тон и поглядывали на нашу красавицу с изумлением, словно только что она предстала нашим глазам. Он явно пытался выглядеть перед нами бывалым мужчиной, этаким старым грешником, за спиной которого целый короб любовных историй. В будущем я отмечал склонность многих стариков, которые, лишившись возможности грешить, как в юности, беспрерывно рассказывали о своих прошлых похождениях.

«Габи, – обращался он к «пациенту», – стоит ли рассказать им о моей Густе из Берлинской гимназии?»

«Нет, нет», – доносилась с дивана то ли просьба, то ли приказ, вероятно, потому, что Габриэль знал эту историю, с пикантными подробностями.

Другая история, которая тронула наши сердца, была связана с Шульманами и Розенблитами, узнавшими, что их сосед серьезно болен, и до обеда лежит в одиночестве (это было его решительным требованием к нам: не пропускать занятий). Они посещали его каждое утро, и это было нечто большее, чем просто доброе дело. Несколько подносов с горшками еды в течение дня проделывали путь по ступенькам к больному соседу, сталкиваясь с кастрюлями, которые носила туда Айя. Чтобы никого не обидеть, Габриэль приказал нам убрать все со стола и вместе с ним пытаться одолеть это количество еды, которое было не под силу съесть одному. Только сейчас, когда мои дети растут, и я уже думаю о том, когда они покинут родительское гнездо, понятна мне забота, которую проявляли к Габриэлю старики, дети которых оставили их одинокими в старости. Габриэль дал им последнюю возможность проявить то нерастраченное родительское чувство, которое было у них отнято. Эти чувства заботы и любви не были односторонними. Мало было людей, к которым Габриэль относился с такой огромной симпатией, как к этим старикам.