Ян Дрда - Однажды в мае

— Что вы тут делаете? — крикнул разозленный Гошек.

Один из парней оказался Минатом, тем самым, что сцепился с угольщиком перед вокзалом.

— Фью-у-у! Фейерверк! — захохотал он. — Мы взорвем мост.

— Вы что, спятили? Кто вам дал приказ?

— По собственному почину, начальник! Всякий делает что может для родины! — ухмыльнулся товарищ Миката, отворачиваясь от Гошека.

Гошек сдернул винтовку с плеча:

— Ни с места, или я буду стрелять! Я отвечаю за мост!

Парни увидели, что дело плохо, но сразу уступить им не хотелось.

— Хорошо, повстанец, — усмехнулся Микат. — Мост взлетит на воздух, и баста! Или ты сначала собираешься подать городскому начальству заявление да еще гербовую марку на него налепишь?

Гошек, хоть и был вспыльчив, понял, что в разговоре с этими зелеными юнцами, охваченными паникой, нужно сохранить самообладание.

Он опустил винтовку, улыбнулся и высказал вслух то, о чем думал с самого утра:

— А что, если наши с севера-то как раз и придут?

— О ком это ты? — в недоумении спросил Микат.

— О ком? А кого мы ждем?

— Не верь ты, ерунда это все! — недовольно сказал второй парень. — В Кбелах никаких американцев нет! Нас за нос водили… Кто его знает, где их черти носят!

Гошек невольно расхохотался:

— Стало быть, ты в отчаянии, что не пришли американцы, и потому хочешь взорвать мост? А что, если по нему пожалуют более надежные друзья?

— Русские? Откуда им взяться? У них под Берлином и без нас хлопот хватит.

— Ну, долой с опоры, ребята! — спокойно сказал Гошек. — Толуол сдайте в штаб за мостом. — И он чуть-чуть приподнял винтовку, показывая, что говорит вполне серьезно.

Двое патрульных также держали свои винтовки наперевес.

— Что же мы будем делать, если на нас нацисты налетят? — упрямо спросил с отчаянием в голосе парень и стал складывать толуол в жестянки.

— Баррикады! Как только стемнеет. Здесь будет стоять первая.

— Баррикадами их не удержать! Чепуха! Баррикады давно устарели!

— Удержим! — с уверенным спокойствием сказал Гошек, прыгнув в плоскодонку. — За этими баррикадами мы!

Как и думал Пепик, мать кончила все счеты с ним одной крепкой пощечиной. А что будет, когда вернется домой отец? Придется расхлебывать кашу куда хуже.

Мысль об отце приводила Пепика в трепет. Но это не помешало ему в первую же удобную минуту, пока мать снимала на чердаке высохшее белье, выскочить на огород и достать из-под ревеня спрятанные сокровища.

И это было как раз вовремя: даже широкие листья ревеня не могли спасти оружие от мелкого моросящего дождя, более похожего на туман.

Пепик напряженно прислушался к слабому звуку шагов матери над головой и досуха вытер собственным беретом автомат и фауст-патрон, потом засунул их подальше под кровать, на которой спала Галина. Теперь, когда все было спрятано в надежном и сухом месте, Пепику было наплевать на все страхи.

— Почисть картошку! — приказала мать, когда пришла с чердака.

Она еще «глядела букой», как говорил Пепик: глаза хмурые, холодные, губы поджаты — одна узенькая полоска. Может, мама что-нибудь подозревает? Может, она видела в слуховое окошко, как он перетаскивал оружие? У Пепика душа ушла в пятки. Нет, нет, из-за этого разразилась бы настоящая гроза!

А мать невольно остановилась около спящей Галины. При взгляде на эту бездомную, усталую девушку исчез весь ее гнев. Рука Галины, соскользнувшая во время сна, беспомощно свешивалась с кровати. Мать с нежностью положила руку на перину и при этом заметила номер, вытатуированный на запястье девушки.

— Как на скотину, тавро поставили! — тяжело вздохнула она, сразу догадываясь, откуда взялся этот номер, и занялась чем-то у плиты.

Быстро спускались сумерки, огромная шапка дыма и облаков нависла над городом. На улицах стояла тишина: ни выстрелов, ни взрывов, и все же в этой тишине чувствовалась какая-то напряженность.

Изредка гудел в облаках невидимый самолет, будто желал воскресить легенду о помощи Праге с воздуха. Никто не знал, чей это самолет. Скорей всего, немецкий. Вероятно, он просто сбился с курса.

Пепик принес котелок старой, полугнилой картошки с обломанными ростками. Он старался изо всех сил показать матери, что искренне раскаивается, и поэтому тут же усердно принялся за дело, словно не было занятия веселее, чем чистить картошку. Только он справился с первой картофелиной, как на крыльце затопал Гошек.

— Наконец-то ты идешь, отец!.. — сказала мать, не отходя от плиты.