Ян Дрда - Однажды в мае

— Ступайте, дочка… Я пригляжу за вашей крошкой, — сказала вдруг пани Фаровой ее соседка.

Это была бабушка Боушкова, совсем дряхлая старушка, тихо сидевшая до этого в уголке. Фарова благодарно взглянула на нее и ушла с остальными женщинами. Подвал наполовину опустел, у детских кроваток осталось только несколько матерей и старушек.

Лишь домовладелец Мацоур, забаррикадированный своими чемоданами, походил вместе со своей японской собачонкой на потерпевшего кораблекрушение. Иозеф Стршельба подошел к нему, не обращая внимания на бешеный лай собачонки.

— Я жду только вас, пан Мацоур! — сказал Стршельба. — Вы ведь тоже мужчина и чех?

— Чего вы от меня хотите? Мне нужно свой дом караулить! — взвизгнул домовладелец.

— Не беспокойтесь, мы за ним присмотрим! — сказала старушка, которая взяла на себя заботы о дочке Фаровой. — Никто ваш дом не съест и не украдет.

Пани Мацоурова, которая раньше притворялась, что дремлет, вдруг вскочила, сбросила с себя верблюжий плед и пришла мужу на выручку.

— Франци нельзя выходить на улицу! Он болен! — И она принялась заботливо укутывать мужу шею.

Промокший, усталый Иозеф Стршельба, который ничего не ел с полудня, когда приступом брали поезд, вдруг потерял терпение и сдернул винтовку с плеча.

— Долго еще вас ждать? Мне не до шуток!

Домовладелец понял, что другого выхода нет. Он сердито нахлобучил шляпу и направился к дверям подвала. На пороге он оглянулся и истерически завопил:

— Я уступаю насилию, поняли? Хорошо вы начинаете… с террора!..

— Фу, какой стыд! — сказала старушка, которая взялась присматривать за дочкой Фаровой.

Пани Мацоурова засопела в бессильной злобе. Стршельба улыбнулся храброй бабушке, поправил ремень на плече и вышел следом за Мацоуром на лестницу. Японская собачка стихла, а затем удобно расположилась на пледе, который упал с колен домовладельца. Дети спокойно спали в наступившей тишине.

Когда Гошек пришел к мосту, там в ночной темноте жизнь уже била ключом. Во мраке трудилась молчаливая черная толпа. Мужчины отодвигали в сторону опрокинутые трамвайные вагоны, освобождая для ручных двуколок путь к северному концу моста. Двуколки были доверху нагружены огромными рулонами бумаги, которые взяли в типографии поблизости. Мужчины похлопывали мокрые рулоны и вполголоса одобряли:

— Бумага первый сорт… в ней все пули застрянут.

Кто-то с грохотом прокатил тяжелые железные бочки. Они гремели, словно колонна броневиков. Мужчины по двое переносили на плечах короткие балки, которые нашлись на складе строительных материалов. Некоторые подтаскивали тяжелые ящики, наполненные шурупами.

С военной точки зрения, может, и не было особого смысла строить баррикаду на самом северном конце моста. Ведь он весь находился под обстрелом фашистских пулеметов с либенских и кобылисских высот. Оттуда мост был виден весь как на ладони. Защитники этой выдвинутой вперед баррикады даже не могли по мосту добраться до своих мест: чтобы не угодить под пули, им приходилось переправляться через реку на лодках под защитой мостовых опор. Но Гошек после короткого совещания с Испанцем и угольщиком еще до наступления вечера решил, что на конце моста, по ту сторону реки, все-таки нужно поставить баррикаду. Да разве можно было оставить мост незащищенным со стороны Трои? С этим никто не согласился бы. Попробуй кто-нибудь предложить нечто подобное — его сочли бы сумасшедшим или предателем. На мост не ступит нога фашистов — таково было невысказанное вслух, но совершенно единодушное мнение. Эта мысль запала всем глубоко в сердце, была у всех на уме. Впрочем, с точки зрения тактики у этой баррикады был один остроумный секрет: оттуда просматривалось все шоссе на Кобылисы, почти до тех мест, где три года назад рука мстителей поразила протектора Чехии Гейдриха. Там скорее всего могли появиться немецкие танки, — значит, незаметно они не подберутся.

В основание этой баррикады легли бочки с камнями и песком, бумажные рулоны шириной больше метра, тяжелые деревянные ящики с шурупами, перевернутые рыбацкие плоскодонки, разные балки, старые домовые двери и самый необыкновенный хлам, собранный по соседним дворам. Камня было мало, хотя повсюду вокруг, где только возможно, почти голыми руками из мостовой выдирали гранитные кубики брусчатки.

— Асфальт пустое дело! — бранил кто-то в темноте проезжую часть моста. — Если нацисты у нас тут прорвутся, так только из-за асфальта!