Валерий Алексеев - Паровоз из Гонконга

— Я кому говорю? — Надежда Федоровна повысила голос.

Но Кареглазка ее не слушала.

— Ну, пожалуйста! — упрашивала она Андрея. — Смотри сюда!

И Андрей сдался. Он присел рядом с Женечкой, покатал паровоз по полу. Шатуны и кривошипы исправно двигались.

— А теперь подними бутылку! — радостно сказала Кареглазка.

Андрей приподнял штоф — послышалась тихая музыка, меланхолично вызванившая: «Гим-на-зист-ки румяные, от мороза чуть пьяные, грациозно сбивают рыхлый снег с каблучка».

— Ну, что? — заглядывая Андрею в лицо, спросила Кареглазка. — Правда, прелесть? Нравится тебе? Скажи, нравится?

Игрушка была нелепая, громоздкая, но поди скажи что человеку, который так тебя уламывает. Получится, что претендуешь на что-то иное.

— Очень модная штучка, — обиженным голосом поставленного в угол ребенка проговорила издалека Элина Дмитриевна. — У нас дома уже есть такая, только в виде автомобиля. И играет другое. Как же это…

И, мучительно похрустев пальцами, Элина Дмитриевна фальшиво и жалобно запела:

— «Слушай, Ленинград, я тебе пою…»

Это было уже слишком. Все окна оскалились на Андрея и заржали, хватая железные решетки золотыми от солнца зубами…

И, бормоча несуразицу, Андрей схватил паровоз, поднялся и побежал по лестнице вниз.

Вот уж кто порадовался подарку Женечки Букреевой, так это мама Люда. Натура у нее была сорочья, и она питала пристрастие к блестящим, ярко начищенным металлическим вещам. То и дело она подходила к паровозику, установленному на единственной свободной поверхности в номере — на холодильник «Смоленск», и, склоняя голову то к правому, то к левому плечу, умиленно любовалась игрушкой.

— Какая красота! — тихо приговаривала она. — Нет, как сделано, подумать только! Какая красота!

Андрей угрюмо на нее косился. Он, разумеется, не мог рассказать маме Люде обо всех обстоятельствах, при которых ему навязан был паровозик, и потому приходилось терпеть. Мама Люда настойчиво и пристрастно расспрашивала его о том, где был вручен ему этот ценный подарок, какими словами сопровождалось вручение, кто при этом присутствовал и даже какие были у свидетелей выражения лиц. Волнующий рассказ о паровозике она готова была слушать бесконечно и очень огорчалась, что Андрей так неохотно рассказывает.

— Какой ты у меня бурчей! — жалобно говорила она. — Пару слов клещами не вытащить…

Выводы из происшедшего мама Люда сделала решительные и для Андрея совершенно неожиданные: если так — не нужно больше прятаться от Тамары, зачем обижать человека, который сделал нам столько добра?

— Нет за нами никакого следа, — внушала она отцу, — иначе советница вовек бы такого не допустила. Звягин пикнуть теперь не посмеет, поверь, я людей знаю. Что такого мы сделали? Никого не обманываем, никаких правил не переступаем, работаем на совесть — и на тяготы не жалуемся. Мы — честные, порядочные люди, страна оказала нам доверие, и аппарат тоже должен нам доверять. Не может быть у нас с тобой порочащих связей! Погоди, я еще пойду к Букрееву и скажу ему: «До каких пор Звягин будет клеветать на хорошую бабу, кто ему дал право отпугивать от нее людей? Она такая же советская гражданка, как и мы все!»

— Храбрая ты зайчиха, — с сомнением говорил ей Иван Петрович, — а смысл какой? Какая цель?

— Пускай хоть разрешат ей приходить на кинофильмы в офис, это для начала. Потом мальчишечку в школу пристроит. Она, Ванюшка, в долгу не останется.

Намерения эти были прекрасны, но нужно было еще, чтобы о них узнала Тамара, а Тамара перестала заходить в «Эльдорадо» и, видимо, махнула на Тюриных рукой.

Город, однако, был невелик, и однажды вечером, возвращаясь после фильма из офиса, Тюрины повстречали «субару». Первым ее заметил Андрей и если не обрадовался, то, во всяком случае, почувствовал облегчение: постыдные прятки его тоже тяготили.

— Вот твоя, — нарочно грубо сказал он матери, — лягушонка в коробчонке…

— Где, где? — мама Люда завертела головой.

Пока она оглядывалась, Тамара проехала в двух шагах от нее, глядя прямо перед собой со скорбной улыбкой. Мама Люда запрыгала и замахала руками. «Субару», горбясь, доползла до угла, притормозила, помедлила, словно оглядываясь, — и вдруг, вспыхнув, как от счастья, яркими белыми огнями, дала задний ход.

— Где же ты пропадала, голубушка? — спросила мама Люда после первых объятий, поцелуев и слез.

Тамара с упреком посмотрела на мать и ничего не ответила. Она крепко, по-мужски тряхнула руку Андрея и наклонилась к Насте.