Валерий Алексеев - Паровоз из Гонконга

Андрей побледнел. Да, это была подлость, первый раз в жизни его так предавали. «Мастеровитый…» И никаких оснований сомневаться в словах.

Кареглазки у него не было. Лицо Элины залилось свекольным румянцем, таким густым, что даже глаза ее сделались белыми. Удовлетворившись содеянным, Женечка сменила тему.

— А почему за мной никто не приехал? — капризно спросила она. — Я что, должна ходить по городу пешком? Под дождем да еще в таком непотребном виде? Если бы не Андрей, меня бы два раза уже изнасиловали.

— Ну-ну, расшалилась, — проговорила Надежда Федоровна, она повернула к Андрею свое туго накаченное загорелое лицо со светлыми мохнатыми бровями и посмотрела на него зорким медицинским взглядом — в точности как доктор Слава.

В это время заскрипели ступени, и на винтовой лестнице, ведущей на третий этаж, появился советник. Он был в желтом махровом халате, с мокрыми прилизанными волосами и совершенно не похож на себя. Только когда он заговорил, Андрей его узнал.

— А, ты уже здесь, — сказал советник дочке. — Прости, мумзик, не смог: задержался со всей этой дрянью в таможне. Хотел послать за тобой дежурную машину.

— Долго хотел, — ответила ему Кареглазка. — Я сама пришла.

— Ты, кажется, делаешь мне выговор? — спросил Букреев.

— Нет, я выношу тебе благодарность.

Тут советник заметил Андрея, и ноздри его зашевелились.

— Позвольте, — сказал он тонким голосом, — а этот парень как здесь оказался?

— Он меня проводил, — ответила Кареглазка.

— Это хорошо, — помедлив, обронил советник и повернулся с намерением уйти наверх.

Ноги у него были голые и босые, что-то барское и в то же время низменное придавала его фигуре эта деталь. Когда Андрей сообразил, что советник вышел к людям босой, он вдруг страшно смутился и с отчаянием почувствовал, как горячая кровь медленно и неотвратимо начинает стучаться в его щеки, глаза и уши, как будто это он оказался в исподнем перед посторонними, неприязненно глядящими людьми.

— Папончик, отвези его домой, — требовательным тоном балованой дочки сказала Кареглазка.

Советник остановился на полпути. По тому, как медленно он повернул голову, видно было, что просьба Женечки ему неприятна. Но отказать любимому «мумзику» он, должно быть, не мог.

— Внизу дежурная машина, — сказал советник, глядя через плечо. «Ж» и «Ш» он произносил как «Ф», выставляя нижнюю губу ложечкой, как это делают дети. — Пусть скажет Ляле и едет.

И, шлепая босыми ногами, он удалился.

— Нечего их приваживать, — сказала мадам Букреева. — Дай ему что-нибудь — и пускай идет пешком. Дождь уже кончился.

— Мамончик, ты гений! — облегченно проговорила Кареглазка и, наклонившись над одной из коробок, достала из нее что-то похожее на ярко начищенный медный, с большими колесами самовар. — Вот сувенир от фирмы. Бери, пока я добрая!

Она протянула эту странную вещь Андрею, он отступил на шаг и спрятал за спину руки.

— Не надо, не хочу, некогда! — умоляюще пробормотал он.

Вся беда в том, что, когда он краснел, он терял способность к осмысленному сопротивлению: или уж «не надо», или «не хочу», а «некогда» обесценивало и то, и другое. Так отец сопротивлялся выездному варианту. И Женечка Букреева будто об этом знала.

— Да ты посмотри, что за прелесть! — сказала Кареглазо, уговаривая его, точно ребенка.

Она присела на корточки и поставила прелесть на пол. Это был паровоз с двумя трубами и несоразмерно большою, с хороший будильник величиной, желтой стеклянной фарой. Все в этой игрушке, и тендер, и колеса, и шатуны-кривошипы, и медные трубы, было сделано из добротного металла и добротно прилажено. А на том месте, где полагалось находиться кабине, установлена была четырехгранная бутыль того же желтого стекла с широкой медной пробкой.

— Ну, смотри же сюда! — глядя на Андрея снизу вверх и сердито смеясь, говорила Кареглазка.

— Бесстыдница, встань с колен! — быстро сказала ей мать. — Сколько надо повторять, чтоб не забывалась?

Вот откуда шел новозеландский фирмач, вот чьи неутоленные желания угнездились в Кареглазке, как в румяном яблочке поселяется приползший извне червячок, для фирмача мадам советница ревниво берегла те сокровища, которые Кареглазка сейчас с наивным бесстыдством выставила напоказ. До этого соображения Андрей, естественно, не дорос, он только уловил в голосе Надежды Федоровны дикую, биологическую ревность, — и спину ему окатило мурашками такого же животного страха.