Игорь Минутко - Костры на площадях

Пока они борются, папка и рабочий Семенов бросаются на одноглазого, придавливают его к полу; хрипит одноглазый, стараясь их сбросить со спины.

Все это длится несколько секунд.

А Федя топчется в дверях и не знает, что ему делать.

Чем бы тяжелым ударить одноглазого?

Но ничего тяжелого нет рядом…

Врываются в подвал еще несколько рабочих с винтовками.

Через минуту старик и одноглазый сидят на ящиках со связанными руками, тяжело дышат, не смотрят друг на друга.

— Обыскать! — приказывает папка, и Федя видит, что на щеке у него кровавая ссадина.

— Не трудитесь, — говорит одноглазый. — Вон за теми ящиками.

— Так-то лучше, поручик Яворский.

Вздрагивает толстый, с ненавистью, с бессильной злобой смотрит на Фединого отца.

— Долго мы вас искали, поручик. А правильнее сказать, не вашу персону, вы у нас давно на примете. Вот что мы искали! — И папка показывает на стол.

А на столе уже — наганы, гранаты-лимонки, патроны, карабины.

— Все равно… Все равно, — начинает вдруг шептать одноглазый, и слюна летит из его рта. — Ничего вас не спасет! Слышите, вы? То-ва-ри-щи… Ничто вас не спасет… Не было еще такого, чтобы хамы, вонючий сброд управляли государством! Весь цивилизованный мир с нами! С нами! С нами!.. — и запрыгали в истерике плечи одноглазого.

Жутко и страшно смотреть на него Феде.

— Увести! — приказывает папка.

Увели старика в ватнике и одноглазого.

— Неужто на нашу власть замахнулись? — спросил Федя.

— Выдрать бы тебя, Федор, — отец нахмурился. — Я тебе разрешил сюда входить?

Засопел Федя, в пол потупился.

— Смотри, Федор, чтобы это было в последний раз. Приказ есть приказ. Это ведь не игра тебе. А так… — Папка улыбнулся. — Молодец! Помог ты нам поймать злейших врагов — заговорщиков. Спасибо тебе!

— Служу пролетарской революции! — зазвенел Федин голос.

Вечером, когда Федя шел по Киевской, уже не было на углу Площадной сапожника с дорогим перстнем.

И через всю улицу был протянут новый плакат:

«Товарищ! Враг не дремлет. Будь бдительным!»

Федя посмотрел в окно: переулок тонет в белом густом тумане, а перед калиткой — все-таки видно — в луже пляшут дождинки, пощипывают воду и надувают пузыри. Серое-серое утро. И вот в такую-то погоду отряд типографских рабочих отправляется на фронт.

Федя сопит сердито, портянку старательно крутит на ногу, надевает новые сапоги — только вчера их отец принес. Сапоги, правда, великоваты, но ничего, Федя скоро вырастет, и будут сапоги в самый раз.

У стола гремит посудой бабка Фрося, соседка. Теперь она здесь хозяйничает. А мама в больнице. Тиф у нее. Врачи говорят, что она крепкая и обязательно поправится, но к ней не пускают. Выдумали какой-то карантин.

Бабка Фрося старательная и любит Федю. А все дома не как при матери. И отец посуровел, молчит больше. Конечно, тяжело ему на фронт уезжать, не попрощавшись с женой.

В часах-ходиках открылись дверцы, вылезла заспанная кукушка и прокуковала девять раз.

— Садись, что ли, завтракать.

Бабка Фрося поставила на стол миску с толченой картошкой, положила ломоть хлеба около стакана с молоком. У нее своя корова есть. И эту корову кормят сейчас все соседи — а то она давно бы сдохла. Бабка Фрося всем молоко дает. Бесплатно.

Ест Федя картошку, выскребает старательно миску. Вдруг бабка Фрося как заплачет… Обняла Федю за шею, притянула к своему большому тугому животу.

— Один ты теперя тут останешься, — причитает она. — С отцом поехал бы. Все лучше было б. Да нельзя. Война. Убили б тебя там, непоседу.

— Не убили б! — говорит Федя, а у самого слезы подступают, и в носу защипало.

И Федя на миг представил, как он едет на фронт, и его убивают, и он, бездыханный, лежит в чистом поле, и кружит над ним ворон. Феде ужасно жалко стало себя: такой молоденький, а уже погиб за революцию.

Бабка Фрося вздыхает:

— Когда им выступать-то?

— Папка сказал — сегодня. Или завтра утром…

И тут у Феди по щекам потекли слезы. Просто ему стало тоскливо: и оттого, что мама в больнице, и оттого, что отец уезжает на фронт, а он остается. И вообще как-то муторно на душе.

Они поплакали вдвоем.

Потом Федя оделся, а бабка Фрося сказала:

— Я приду провожать-то их. Все соседи наши придут. Ты там передай. На вокзале увидимся. Вместе потом домой.