Герман Вук - Городской мальчик

Ленни, дай мне пожать твою руку. Да, знаю, дружочек, у тебя свободна только левая рука. Но я тебе вот что скажу. Лучше я пожму левую руку Ленни Кригера, чем правую руку любого воспитанника или вожатого из лагеря «Пенобскот»!

Довольный своей ораторской находкой, мистер Гаусс энергично пожал Ленни левую руку. Зал потрясли овации, топот и крики. Потрясли не в переносном смысле, поскольку строили клуб задешево и потрясти его было нетрудно. Мистер Гаусс дождался, пока угаснет пыл, и, не выпуская руку Ленни, продолжал:

– Однако, превознося личность этого безупречного воспитанника, я не хотел бы преуменьшать его сегодняшние славные подвиги на спортивной площадке. Вы о них знаете, поэтому не буду многословным. Достаточно сказать, что они войдут в историю «Маниту» как символ подлинного патриотизма. И здесь, среди нас, нет никого, кто не хотел бы от чистого сердца поблагодарить Ленни… за исключением, быть может… повторяю, быть может… – тут лицо мистера Гаусса болезненно скорчилось в ехидной гримасе, – за исключением, быть может, нашей доброй, уважаемой тети Тилли.

Эта острота была вершиной в ораторской карьере мистера Гаусса. Она вызвала визг, вопли, взрывы мальчишеского и девичьего хохота; тела, скрючившись, беспомощно сползали на пол, из глаз вожатых ручьем текли слезы, – такое директору не удавалось больше никогда.

Тетя Тилли покраснела как рак, попробовала было улыбнуться, но тщетно, метнула несколько взбешенных взглядов в мистера Гаусса и, наконец, под неослабевающее улюлюканье, встала и вышла из зала. Это был сладостный миг для всего лагеря. Бросив тетю Тилли на съедение хищникам, мистер Гаусс снискал неподдельную популярность, хотя и временно. Так некогда римские правители выезжали за счет христианских мучеников.

– Серьезно, ребята, я доволен тем, как все обернулось сегодня, больше, чем если бы мы выиграли у «Пенобскота» оба матча со счетом сто – один. Что мы проиграли? Ничего. Обыкновенные очки на табло. А что приобрели? Все. Мы научились по-настоящему ценить Личность. Так поприветствуем, воспитанники «Маниту»… все поприветствуем задорным «Хрю-хрю, гав-гав» юношу, который воплощает собой Личность, который суть Личность… а главное, юношу, который сегодня, что бы там ни значилось на табло, задал «Пенобскоту» небывалую трепку… Леонард Кригер!

Дядя Ирланд с готовностью подхватил эстафету, и Прозвучало еще одно пылкое восхваление безукоризненной личности Ленни, после чего зал погрузился в темноту и началось кино.

Эта историческая победная речь мистера Гаусса может послужить образцом для грядущих поколений. В каждом состязании должна быть проигравшая сторона, а в стане проигравших обычно есть такие вот Ленни, которые блеском своих подвигов помогают словоохотливым и громогласным мистерам Гауссам затушевать неприятный факт поражения. В войне и в политике, как и в детских играх, случаются Гауссовы победы. И хорошо, что случаются. Жизнь полна борьбы, и не всякому дано испытать подлинный триумф; зато на Гауссову победу способен почти каждый из нас.

Как ни странно, речь хозяина лагеря «Пенобскот», встречавшего в тот вечер свою команду, была гораздо короче, и на протяжении еще многих дней после соревнований в лагере соперников, не подозревавших об учиненном над ними Гауссовом побоище, царило бесшабашное веселье. В этом кроется соблазнительное своеобразие Гауссовой победы. Она вдохновляет «победителей» и ничуть не угнетает другую сторону.

«Черный пират» был сладким сном, раскрашенным в «натуральные цвета», сотканным из парусников, сражений и любовных приключений. Сеанс длился полтора часа, а потом зажглись огни, смотанный на катушку сон упрятали в железную коробку, и моргающие от света дети снова очутились в обшарпанном клубе лагеря «Маниту».

Герби он показался, против обыкновения, безрадостным. Голые электрические лампочки, свисающие с потолка на черных шнурах, стены и стропила из шершавых некрашеных досок, ряды зевающих и трущих глаза одинаково одетых мальчиков и девочек – какая тоска, какая тоска! Он расслышал вдруг, как звенит за распахнутыми окнами ночь от мерного пения сверчков, и с неприятным удивлением обнаружил, что перестал замечать этот звук, если не считать таких вот мгновений. А ведь звенели ночные цикады очень громко. Герберту ужасно захотелось домой, он заскучал по жаркому влажному вечеру на улице Гомера под яркими уличными фонарями, по мальчикам и девочкам, одетым по-городскому, уплетающим мороженое в фунтиках и слоняющимся перед кондитерской лавкой Боровского, по автомобильным стоянкам, по трамваям, с лязгом и грохотом поворачивающим на Уэстчестерскую улицу, пустырям, где сверчок в диковинку. А пуще всего захотелось подняться по каменной лестнице в квартиру ЗА и увидеть, как мама с папой сидят на кухне, едят фрукты из вазы, сделанной из панциря черепахи и разговаривают про Хозяйство. Эти картины, проходящие перед мысленным взором Герберта, казалось, пронизаны густым янтарным светом. Что он делает среди чужих людей в этом сарае, на берегу безымянного болота, за сто миль от дома?