Герман Вук - Городской мальчик

Девочка осторожно спросила:

– А не хочешь лучше на танцы?

– Ну уж дудки. Танцуют пусть дураки.

– А я обожаю танцы.

– А по-моему, дурацкое занятие.

– Да брось ты. Самому же нравится.

– Ага. Психам это нравится.

Герби допустил ошибку, высмеивая то, что ему было не под силу. Мало есть ошибок, которые ставили бы человека в более глупое положение. Люсиль окинула ухажера холодным оценивающим взглядом, и тому стало не по себе. В таких делах мальчику одиннадцати с половиной лет ни за что не обвести вокруг пальца одиннадцатилетнюю девочку.

– А ты умеешь танцевать-то? – спросила Люсиль.

– Не-а, и учиться даже не собираюсь. Охота была прыгать, как мартышка.

– Все вожатые танцуют.

– Во-во, они и есть мартышки.

Доводы – один слабее другого, по этой колее Герби неуклонно сползал со своей ошибочной исходной позиции. Он заметался в поисках соломинки, чтобы предотвратить падение.

– Сосиски, жаренные на костре, такая вкуснятина! Ух, объедение. Сосисочки! Пальчики оближешь!

– А мне больше нравится жареный зефир, – сказала Люсиль, – и танцы.

– Ну нет. Да я одну жареную сосиску на миллион танцев не променяю. И костер и вообще. Хоть бы поскорей наступил завтрашний вечер.

– Костер! – ехидно хмыкнула девочка. – Развлечение для малышей.

У взрослых слово «малышка» имеет добродушную, Даже ласкательную окраску. В устах наших героев, однако, это было самое оскорбительное из дозволенных ругательств. Герби не нашелся что ответить.

– Ну ладно, – сказала рыженькая красавица позорно умолкшему собеседнику, – мне пора к вожатой. Пока.

– Увидимся на костре? – сказал Герби, когда девочка повернулась, чтобы уйти.

Люсиль остановилась, теребя пальчиками крахмальный отворот блузки.

– Говорю же тебе, Герби, не люблю я жареных сосисок. Лучше спать пойти, чем на этот несчастный костер. Так что я уж пойду на танцы. Пока.

– Ну да, – ехидно бросил ей вслед Герби, – потому что там будет Ленни Кригер.

Люсиль круто повернулась к нему:

– Угадал, именно потому, что там будет Ленни. А что ты совершил сегодня такого выдающегося, чтобы насмехаться над Ленни? Если хочешь знать, он пригласил меня на танцы, да еще в присутствии десяти девочек, в том числе и старших. А я даже не дала ему согласия, потому что хотела узнать, пойдешь ли ты. Но раз ты такой младенец, я пойду с ним. Вот так. А ты можешь объедаться своими сосисками, пока не лопнешь.

И она метнулась прочь, как разъяренная фурия, если можно вообразить себе фурию в синих шароварах.

В тот вечер после отбоя в Тринадцатой хижине вместо обычного уютного шепота висела гробовая тишина. Койка Ленни пустовала; юного героя оставили на ночь в лазарете. Герби имел веские основания горевать, но молчание товарищей немного удивило его. Наконец раздался скрипучий голос Теда:

– Эй, мужики, Гусь-то, вот трепло, а?

– Это точно! Еще какое! Балабол! – подхватил мрачный хор.

– Наплел с три короба про какую-то победу, – продолжал Тед. – Нас же на обе лопатки положили. Кому он вкручивает?

– Эти пенобскотики нас изничтожили, – послышался в темноте голос.

– Я вот Йиши Гейблсона с удовольствием изничтожил бы, – произнес другой голос.

– Личность! – прошипел Тед. – Играл Ленни сегодня классно, а кровать он все равно не застилает и с маленькими задирается.

– Да Ленни нормальный парень, – сказал Герби.

– И киношка тоже гадость, – ни с того ни с сего брякнул Эдди Бромберг.

Снова наступила тишина, только по-прежнему гремел оркестр ночных цикад. Захрустел гравий под ногами дежурного вожатого, он посветил фонариком в окно, сказал: «Чего это сегодня все как пристукнутые?» – и пошел своей дорогой.

– Знаете что, мужики? – прошептал Эдди. – Меня тошнит от этого лагеря. Хоть бы уж лето кончилось.

– Кому ж этого неохота? – заметил Тед. – И мне хотелось бы домой, если бы у меня был дом. Но даже в интернате лучше, чем здесь.

– А у меня есть дом, – произнес Герби. – Вот бы очутиться там сейчас.

На этом вечерний разговор закончился, ребята поворочались, поерзали и один за другим уснули. Бедные мальчишки! Беда в том, что Гауссова победа оставляет отвратительный привкус. Честное поражение, честно проглоченное, – достаточно горькая пилюля, но безвредная и проскакивает без задержки. Когда же взрослые поймут наконец, что, как ни противно касторовое масло, а разбавленное апельсиновым соком оно противно вдвойне?

На следующий вечер Герби сказал, что у него болит голова, и попросил разрешения не ходить на костер. Дядя Сид встревожился. В его представлении, чтобы мальчик отказался от жареных сосисок, его должен по меньшей мере хватить удар. Не без труда Герби убедил вожатого, что его недуг не смертелен, и ему было позволено лечь спать пораньше.