Герман Вук - Городской мальчик

– Отчего ж, пожалуйста, – согласился он, хмыкая и щурясь. – Сделай одолжение, Силач. Клифф, отдай коня.

Мальчик спешился, передал поводья дяде Силачу и поспешил в сторону. На миг взгляды старшего вожатого «Пенобскота» и Умного Сэма встретились. И от того, что увидел дядя Силач, его слегка передернуло.

– Отойду-ка я с ним подальше от детей, Тилли, – сказал он и вывел покорное животное на середину поля.

Гость из «Пенобскота» изящно вскочил в седло и едва прильнул бедрами к лошадиной шкуре, как голова Умного Сэма упала к земле и он начал щипать траву. Высокий, здоровенный всадник обомлел, и в рядах «Маниту» раздались смешки. В следующее мгновение голову Умного Сэма вздернуло кверху таким рывком, что она чуть было не оторвалась от шеи.

– Но-о, не балуй! – Силач с размаху ударил пятками по лошадиным бокам. – Пшел, коняга.

Умный Сэм обернулся и пытливо взглянул на седока. Потом ухватил зубами его правую спортивную туфлю, сорвал с ноги и бросил наземь.

«Маниту» возликовал.

Тетя Тилли возопила:

– Силач, берегись! У него зверский характер.

Силач бросил на нее презрительный взгляд, шлепнул коня по боку так, что эхо в горах отозвалось, точно пистолетным выстрелом, и трижды рванул конскую голову до отказа вверх.

– Да пшел, говорю!

Умный Сэм пошел – на свой, особый манер. Он принялся как бы кружиться в вальсе задом наперед и все пятился и пятился. Пока всадник бранился, натягивал поводья и дубасил его кулаками и пятками, конь описал два круга, а после попятился на грубую проволочную сетку, огораживающую «дом». Воспитанники «Маниту» катались по траве, умирая от хохота. Пенобскотовцы присмирели. Тетя Тилли, вся в слезах, умоляла кого-нибудь прийти на помощь наезднику, но на нее не обращали внимания и даже не заметили, как на лице у нее вновь появились продольные бороздки веснушек.

Наконец Умный Сэм оставил попытки свалить седока с седла. Он прогарцевал боком на середину поля, принял позу, которую не назовешь иначе, как стойка на голове, и издал несколько скрипучих, лязгающих звуков. Когда конь в третий раз взбрыкнул задними ногами, дядя Силач сдался и свалился на землю почти в том же месте, где сел в седло. Умный Сэм сразу перестал кривляться и вернулся к еде. Силач поднялся на ноги, недовольно отряхнул с себя пыль и возвратился к своим воспитанникам, пропустив мимо ушей встревоженный зов тети Тилли: «Силач, Силач, ты не ушибся?»

Мальчишки «Маниту» в едином порыве, без указки запевалы, отблагодарили Умного Сэма таким громким «Хрю-хрю, гав-гав», какого здесь еще не слыхивали.

Клифф подбежал к коню, вспрыгнул в седло и под ликующие возгласы поскакал в сторону столовых. Пенобскотовцы побили «Маниту» в одном виде состязаний, зато в другом – им утерли нос. Счет побед сравнялся.

Затем был роскошный обед. Обычно, если не считать выходных, когда в «Маниту» съезжались родители, в обед кормили жарким неопределенного происхождения, либо ломтиками копченой говядины в белом соусе, либо омлетом по-испански, – пожалуй, сытно, но блюда эти рождались из компромисса между бухгалтерской книгой и поваренной, а не из желания доставить удовольствие. Однако нынче подали индейку, свежую кукурузу и арбуз. Когда соревнования проводились на поле «Пенобскота», в тамошнем меню тоже происходили изменения к лучшему. Возможно, владельцы лагерей надеялись таким образом тактично переманить клиентуру, хотя особого старания перещеголять друг друга они не выказывали. Дети, как правило, попадались на удочку и верили, что соперников кормят вкуснее, но это лишь еще более ожесточало их как по отношению к чужому лагерю, так и к собственному. Многие, проведя лето под крылом Гаусса, изменяли лагерю «Маниту», но только не в пользу «Пенобскота», а среди воспитанников Гаусса не было ни одного бывшего пенобскотовца. Это была, вероятно, единственная пустая трата денег, которую допускал хозяин лагеря, и он с надеждой продолжал терпеть убыток из года в год.

После обеда объявили тихий час, во время которого никто не спал. У всех мысли были заняты предстоящим баскетбольным матчем. Пенобскотовцы лежали под деревьями, смакуя бейсбольную расправу и предвкушая новую победу. Среди обитателей «Маниту» царило уныние. Мистер Гаусс навестил в лазарете Йиши Гейблсона, желая выяснить, нет ли хоть призрачного шанса на его участие в игре. Когда директора увидели входящим в медпункт, лагерь озарился проблеском надежды. Как обычно в таких случаях, надежда не замедлила породить слух. Преступив запреты тихого часа, одинокий воспитанник из младшей группы пробежал вприпрыжку по безлюдной Общей улице с криком: «Йиши поправляется! Йиши будет играть!»