Герман Матвеев - Новый директор

— Борьба с трудностями… с теми, кто мешает строить…

Васильев и сам был не рад, что затеял такой разговор. Несмотря на то что Люся окончила школу, она мало знала и очень примитивно представляла себе жизнь. В другое время он бы с удовольствием стал рассказывать обо всем, что знал сам и во что верил, теперь же не мог себе позволить отступить от цели, ради которой познакомился с Люсей. К счастью, она сама перевела разговор на другую тему:

— А кем и где вы работаете, Арнольд?

— Я работаю шлифовщиком на заводе.

— Шлифуете?

— Да.

— А что?

— Ну… мало ли. Всякие неровности, шероховатости на изделиях.

— А ну-ка дайте руку…

С этими словами Люся взяла руку Васильева и потрогала ладонь.

— Я сразу заметила, какие у вас руки. Мозолистые! — насмешливо объяснила она. — Сразу видно, что руки рабочего человека…

— А вы думаете, что у всякого рабочего на ладонях обязательно должны быть мозоли?

— Ладно уж… Я понимаю, что́ вы шлифуете. — Она бросила на Васильева лукавый и подозрительный взгляд. — Панель на Бродвее!

Арнольд Спиридонович покраснел и поежился.

— Это вы по своим знакомым судите. По Олегу, — пробормотал он.

— А вы думаете, что у меня и получше знакомых нет? — обиделась Люся.

— Если бы были, со мной не сидели бы…

Люся вспыхнула. Лицо ее залилось густым румянцем, — глаза гневно блестели. Она вскочила и сверху вниз посмотрела на Васильева:

— Знаете?.. Ступайте-ка вы… И больше…

— Что больше? — спросил Васильев.

— Видала я таких… шлифовщиков! — презрительно сощурившись, процедила Люся и, повернувшись, быстро без оглядки пошла из сквера.

— Вот как! — вслух проговорил Васильев и сейчас же, как когда-то Игорь, загадал: «Оглянется или нет?»

Девушка не оглянулась. Она, казалось, не замедлила шаги даже на перекрестке, где толпились люди.

В этот день Ирина Дементьевна проснулась очень рано. За окном было еще темно, но она сразу поняла, что больше ей не заснуть. Слишком были взбудоражены нервы, и слишком много было нерешенных вопросов. Вчера она просидела над планом всю вторую половину дня и в общем продумала расписание, но… Этих «но» накопилось так много, что дальнейшая работа оказалась бессмысленной.

Раньше она бы не колебалась: «Делаем так, и весь разговор». Но сейчас многие вопросы она не могла уже решить самостоятельно. Разговор с Константином Семеновичем оставил глубокий след, и каждый раз, спотыкаясь об эти «но», она с каким-то новым для нее чувством думала о нем, пытаясь угадать его мнение. «Что это? Чисто женское свойство? — размышляла она. — Появился мужчина, и одновременно с ним появилось желание подчиниться, спрятаться за его спиной?»

Как будто они договорились обо всем, и на прощанье Константин Семенович сказал:

«Ирина Дементьевна, учебная работа полностью в вашем ведении. Мы выяснили, что никаких принципиальных расхождений, так сказать, методических, у нас нет. Остались лишь кое-какие вопросы, которые надо додумать до конца. Решайте сами. Если окажется, что я с чем-то не согласен, или появятся новые предложения, буду действовать только через вас. Я, конечно, не отказываюсь обсудить, посоветовать, если возникнут сомнения, но не забывайте и о других… об учителях. У нас есть предметные комиссии, будут педагогические совещания, и нам надо стараться, чтобы люди работали не для графика, не формально, а на совесть. Развяжите руки учителям, не сковывайте их инициативу. Поверьте мне, что в большинстве это творческие люди… Могут быть творческими. И честное слово, так работать с людьми приятней, легче и интересней».

Странно было слышать такие мысли… Она и сама много раз думала об этом, когда была еще совсем молодой, когда училась в институте.

«Не будем играть в демократию, а будем ее проводить и воспитывать в духе демократии, — продолжал он. — А что значит воспитывать? Воспитывать вообще какое бы то ни было качество? Метод всегда один: поставить человека в такие условия, при которых бы это качество сначала появилось, а затем развивалось и закреплялось…»

Всё, о чем говорил Константин Семенович, все его мысли были убедительны, и, хотя они были совсем не новы, от них веяло какой-то свежестью, смелостью и оригинальностью. «Да, с таким человеком можно строить опытную школу!» — думала Ирина Дементьевна. Особенно нравилось ей, как он подсказывал идею, вернее — подводил к ней:

«Иностранный язык! Как у нас изучается иностранный язык? Разве можно терпеть такое безобразие? Тратятся деньги, время… но я еще не встречал десятиклассника, который бы сумел перевести… ну хотя бы несложную статью. С грехом пополам он может прочитать страничку-другую и со словариком сделать малограмотный перевод. А ведь мы общаемся с зарубежным миром. И чем дальше, тем больше. Иностранцы едут к нам, а мы к ним. Ученик нашей школы в совершенстве должен владеть каким-нибудь языком. Читать, писать, говорить… И не в десятом классе, а значительно раньше. Вы согласны?»