Владислав Крапивин - Дагги-Тиц

На репетицию пришел Кирилл. Не Советника играть, а попрощаться — завтра на сборный пункт. Поэтому репетировали кисло и закончили быстро. Стаси по-прежнему не было.

Потом пошли провожать Агату, привычным путем. Все казались не то чтобы приунывшими, но какими-то озабоченными. Лодька сперва думал: это от общего настроения, из-за Кирилла, из-за непонятности со сроками премьеры. Но вдруг увидел, что все поглядывают на него. Непонятно как-то, искоса… Чего это они? Хотел уже спросить: «В чем дело?» Но воспитанный, как юный кадет, Эдик Савойцев опередил:

— Лодя, извини… но, может быть, тебе сегодня не ходить с нами?

Лодька понял сразу: это конец. Конец их «дворцовой» дружбе, всем весенним радостям, ощущению постоянного праздника. Той жизни, которую он называл про себя «В вихре танца».

Всё, дотанцевался.

Еще ничего не было ясно: почему, с какой стати, чем он им не угодил, но эти вежливые, почти ласковые слова были как удар топора.

Конечно, Лодька спросил (спокойно и независимо):

— А что случилось?

— Ну, видишь ли… — замялся обычно решительный Клим. — Бывают дела, в которых не обязательно участвовать всем…

— «Всем» — это, значит, мне?

«Во как всё рушится! В момент… Почему?» — Лодька глянул на Бориса. Тот шел, глядя в сторону. «Ну ясно: «Мое дело — сторона…» Ай да Аронский!..»

— Любопытно, что за дело, — с самым безразличным видом хмыкнул Лодька.

— Мы потом объясним! — весело сказал Аркаша.

— А сейчас?

Клим обрел прежнюю уверенность:

— Лодя, ты наш друг?

— До сих пор думал, что да.

— И правильно думал. Но ведь ради дружбы надо иногда идти на жертвы, правда? Вот мы и просим…

— Ради какой дружбы? Той, которая «должна быть без щербинки»?

— Ты зря обижаешься, Лодя, — сказал Эдик.

— Разве заметно, что обижаюсь?

— Да, — сказал Клим. — И напрасно. Просто сегодня так сложились обстоятельства…

— Слова-то какие… — вздохнул Лодька. С ясным пониманием, что «обстоятельства сложились» не сегодня. Разом припомнились случаи, когда компания мягко, незаметно пыталась отодвинуть его в сторонку. Замолкали, когда подходил, «забывали» позвать, если собирались куда-то, недоговаривали что-то в беседах… Он старался не замечать. Говорил себе, что все это пустяки, обойдется. Ведь нельзя из-за мелочей терять главную радость, терять сразу всех друзей… Оказалось, что зажмуривался, прятал голову под мышку…

И ясно было теперь, что нет смысла требовать объяснений, упрекать, говорить что-то обидное… Ну, выходит, что «не ко двору». Следовало понять это раньше…

Но Борька-то!

— Ладно, я пошел… — Хотелось говорить обыкновенно, а получилось… Впрочем, наплевать, как получилось! — Аронский, а ты? Пойдешь с ними? Или, может, проводишь меня?

У Борьки набрякли губы.

— Лодь, ну, ты чего? Раз так получилось сегодня… Я потом к тебе зайду…

— Потом — не надо.

Лодька рывком развернулся. Если бы у Лодьки был рыцарский плащ, взметнувшийся подол хлестанул бы их всех по лицам. Но плаща не было. Оставалось засунуть руки в карманы. Лодька это и сделал. И зашагал с прямой спиной прочь.

Он удивлялся, что не ощущает горечи и беды. Лишь толклось в голове: «Кто в дружбу верит горячо, трам-пам-пам… Кто рядом чувствует плечо, тум-турум…»

Вечером Лодька улегся рано, однако не спал до середины ночи. Собралась и торжественно гремела над городом Тюменью гроза. В окнах медленно загорался голубой огонь, ревели струи. Как было не вспомнить «Люблю грозу в начале мая…» Лодька гроз не любил — ни в мае, ни вообще. Побаивался даже. Но сейчас просто не обращал на грохот и вспышки внимания. Думал о том, что случилось. Ну, Клим, Эдик, Аркаша, Агата — это в конце концов понятно. Всеволод Глущенко — не их. Но Борька-то…

Потом Лодька велел себе больше не думать и выключился. И проспал бы школу, если бы не мама…

В школе Лодька ни к кому из них не подходил, встреч не искал. Они — тоже… Ощущения потери и горечи по-прежнему не было. Наверно, оно придет позже. А гордая обида — она да, была! Но он терпел… Он даже получил две пятерки — по немецкому и по Конституции СССР. А дома стиснул зубы и сел за алгебру — Варвара, видимо, осатанела от весенних настроений и задавала выше головы.

Весна, кстати, вернулась. После ночного ливня принялись набирать цвет яблони и сирень. До обалдения пахло свежей тополиной листвой…

Во вторник Лодька изловил в школьном коридоре Борьку, прижал к стенке и потребовал объяснений.

Борька сопел и говорил бестолково: