Герман Балуев - ХРОНИКЕР

— Из противотанкового ружья танки стрелял! — уличающе сказал мне, показывая на Анатолия, Камалов. — Как можно сказать: трус?!

— А вы кто такой, Алексей Владимирович?! — грубо осведомился, надвигаясь на меня, Артамонов. Я уже в чрезмерной близости видел его пористое, со сползающими щеками лицо.

— Нельзя так! — тяжело бухнул Драч. Он посмотрел на бутыль и опустил голову. Затем налил полстакана и выпил.

— На фронте легко быть смелым, — сказал мне через стол Анатолий. — Там требовалось быть смелым. А трусов и паникеров мы расстреливали на месте.

— А здесь требуется быть трусом. А смелых расстреливают на месте, — обнажил зубы Камалов.

— А может быть, в том-то и есть смелость, что рискуешь кое-что потерять? — спросил я.

— А сам-то смелый?

— Я?.. Да.

— Скромный! — захохотал и обнял меня за плечи Камалов.

— Ни одного вопроса теперь не решаю. Сижу. Храню печать, — сказал Драч.

Артамонов вскипел:

— А у меня половину молодежи выгреб! Стариков дал. А те болеют. А значит, откуда может быть план? А плана нет, что с таким начальником цеха делать?

— Такой начальник цеха надо гнать! — оскалился Камалов.

Артамонов замер громадной, носатой совой. Над бровями у него выступил пот.

— Уважаемый человек был! Лучший командир производства! — указал мне на него Камалов. — Теперь боится. Как можно так жить?

— Однако живете?

— Однако живем, — сказал Камалов. — Я тоже уважаемый человек был. Хороший командир производства был. Курулин пришел, пуговица меня взял: «Ты это чем занимаешься, Камалов? Пароходам хвосты крутишь? Кто это тебе такую должность выдумал, а?» Что думать? Камалов день и ночь на ногах — ничего не делает Камалов? Бездельник? Так? Теперь жду... Что будет с Камаловым?! Скажи: можно так жить?

— Другой бы сказал — ну и сказал! А Курулин сказал — что-то будет, — пояснил Анатолий. — А Камалов десять лет начальником рейда. Он же наш, Камалов, с тобой же, Алексей, рыбу мальчишкой на Волге ловил.

Так что же теперь смотреть, как Курулин раз-два расправится с ним?

— А что ты сделаешь? — сказал Камалов.

Все одновременно примолкли, и стало слышно, как шуршит раздуваемая ветром занавеска.

— А ведь Алексей Владимирович прав, — прервал свое долгое молчание Поймалов. — Не можете так жить — зачем живете?! — Он встал и прошелся по комнате, отводя рукой вздувающуюся занавеску. Потом остановился за моей спиной и осторожно положил мне ладони на плечи. Таким образом, мы уже как бы вдвоем формулировали решающий вывод. — Курулину надо помочь вернуться в Ленинград!

Поймалов чуть нажал ладонями мне на плечи, тем самым как бы подчеркивая, что сомнения отброшены и он рад, что мы вступили с ним в боевой союз. Я вытер платком лицо, закурил и бросил обгорелую спичку в блюдце.

— Там все-таки лучше, чем в затоне, — значительно улыбнулся Поймалов. И внимательно оглядел сотоварищей.

На лбу Артамонова выступил мелкий пот. Простое, цвета коры лицо Драча стало еще более черствым.

— Не знаю, — опустив голову, с сомнением сказал Анатолий.

— Гнать! — стукнув кулаком по столу, грубо сказал Драч.

Камалов заметно побледнел.

— Ну вот и решили! — улыбнулся Поймалов. Он шагнул к холодильнику, на котором стоял телефон, и позвонил главному инженеру Веревкину. — Зайдите, Николай Вячеславович!

Я и не подозревал, что он был такой подспудной силой в затоне, этот поселковый осторожный интеллигент, этот вежливый верзила Поймалов.

Я встал, чувствуя, что больше здесь не могу оставаться.

— Ваши намерения одобрить я никак не могу! — сказал я по-затонски грубовато. — Я Курулиным восхищен, несмотря ни на что!

— Все мы восхищены! — буркнул Драч.

Поймалов накинул ватник, взял фонарь и пошел проводить меня за калитку.

— Теперь мне остается пойти к Курулину и раскрыть ваш заговор!

Поймалов затрясся от мелкого смеха и взял меня под локоть. Как бы гуляя, мы двинулись с ним по темной улице.

— Не пойдете. И знаете, почему? Вам интересно, чем это все кончится.

— Вы приписываете мне какой-то нечеловеческий интерес.

— Литературный!

Ну, Поймалов! А с виду — обмятый и покорный интеллигент.

Теперь уже у меня, как у жирного Артамонова, на лбу высыпал тифозный холодный пот.

Поймалов подвел меня к какому-то забору, и мы остановились. Из-за забора доносился свист и шип строгающего доску рубанка. Я осмотрелся и сообразил, что Поймалов подвел меня к забору старика Курулина, чтобы я послушал, как он там строгает свой гроб. Мне стало тошно и скучно. Поймалов улыбнулся пещерной улыбкой, и она закрыла половину его учительского лица. С этой огромной улыбкой и выражением ожидания он смотрел на меня.