Герман Балуев - ХРОНИКЕР

— А ведь тебя за серьезного человека встретили, — чуть не заплакал старик.

— А я серьезный и есть, — сказал сын. — К Солодову ходил, — сообщил он буднично. — Он ведь в свое время строил кирпичные заводы... На колени бы встал: нам бы он построил кирпичный завод.

— Чего ж не встал?

— Встал.

— А он?

— Отказался.

— Ты что же делаешь, Вася? Не успел осмотреться, а уж всем себя дураком показал!

— Ну и что? Неважно.

— Это как так неважно! Какое ж к тебе уважение будет?

— Солодов-то в конце концов согласился.

— Да ну тебя!

— Точно. Он еще могучий мужик. Конечно, ему что-то хочется сделать. А если такое? — Курулин снова развернул ватман. — Заложить основу такого городка... На колени встал — не помогло, а генплан показал — согласился.

— Во удача-то! — опомнившись, закричал старик. — Солодов согласился!.. Да это все, что ли, потребное, чтобы ты мог отгрохать кирпичный завод?!

Курулин-младший бережно и с наслаждением вынул из черной папочки казенного начертания бумагу.

— Вот официальное уведомление о включении объекта «Кирпичный завод» в титул и об открытии финансирования на этот объект. — Он подождал, когда отец ознакомится с этой бумагой и протянул следующую. — Вот подтверждение отправки в наш адрес установки для приготовления холодного асфальта. Вот уведомление о включении в план изыскательских работ оценки залежей песка, камня и извести на месте бывших карьеров за Красным Устьем. Там построим печи обжига извести и дробильно-сортировочный узел для получения строительного гравия. За кирпичным заводом развернем полигон, а затем и завод железобетонных изделий. Два модуля этого завода — вот подтверждение! — нам уже в этой пятилетке дают! А вот выписка из постановления обкома партии. Решено поддержать мою просьбу о создании на заводе сельскохозяйственного цеха... Вот перечень техники, подписанный нам на следующий год: башенный кран, автокраны — два, самосвалы — семь, бортовые машины — три, асфальтоукладчик — один, каток — один, грейдер — один, бульдозеры — три...

— Да кого ж ты на бульдозер этот посадишь?! —-ополоумел старик.^ Меня, что ли?.. Мы мостки вдоль домов починить не можем — некому! А ты?.. Навыпрашивал всякого! Гноить будешь? Вот смеху-то... Ну, Васька! — испугался отец.

Новый директор безучастно взглянул на отщелкивающие время ходики.

— Пустой ты, я смотрю, человек.

Курулин-старший от таких неожиданных слов потерял дар речи.

— Не нравится вам теперешняя затонская жизнь, злобствуете, жалобы пишете — так давайте создадим новую. Вас достойную!.. Или для дела вы уже не годны?

— Ты чего от меня хочешь? — вышел из себя старик.

— Вы чего прежних директоров шпыняли? Вы чего ждали?.. Своего? За вашу общую жизнь болеющего? Который бы пришел и сделал?.. Так я пришел. Ты меня не узнал? А это я, я! И говорю вам: вставайте и сделаем! Все равно кроме вас и меня делать некому. Освободите мне молодежь, становитесь к станкам: вас же, таких, как ты, больше половины населения поселка! Мастера какие, а?.. И к тебе я пришел, главному здешнему злопыхателю, потому что — ты пойдешь, и все твои за тобою пойдут. Вы же в самом, можно сказать, расцвете, а загнали себя в огороды...

— Мы загнали?.. Нас загнали!—крикнул старик.

— Вот какой я подвиг предлагаю тебе, отец. Ничего другого для тебя не предвидится. Можешь, конечно, сидеть здесь, слушать, как ходики стригут твое пустое время, а можешь под конец жизни сделать больше, чем в войну сделал, — основать новый Воскресенский затон.

Старик Курулин вырвал у меня журнал и хлопнул им по столу.

— Я душу ему, поганцу, продал! Людей за ним потащил. А он меня, как собаку, выгнал... Сын родной!.. Какое право имею я жить?.. Не хочу! Не могу! — Он движением руки как бы смахнул нас с Егоровым. — Все! Уходите!

— Так ты же сам, Павел Васильевич, ни в чем не соглашался с директором! — краснея и оглядываясь на меня, закричал Егоров. — Что же с тобой было делать, если ты, председатель завкома, всему, как бревно, лежал поперек?! И ведь не директор, а твои, твои все и проголосовали, как один, за вывод тебя из членов завкома!.. Члены же завкома его из завкома и вывели! — весь красный, развел руками и обернулся ко мне Егоров.

— А ведь ты неплохой капитан был, Егоров, — с порога сказал старик. Без раздражения, но с каким-то, я бы сказал, раздумчивым удивлением он посмотрел на мою лежащую посреди стола шляпу, окинул взглядом меня самого и вышел.

И сразу тесно стало в чужом доме и тошно.