Стефан Хвин - Гувернантка

Солнце уже стояло высоко над березами.

Где же я его впервые увидел? Из окна комнаты на втором этаже в тот день, когда мы вернулись с луга на Нововейской? На лестнице в Собрании, куда мы с Яном и панной Эстер отправились в тот же вечер послушать знаменитый оркестр Эльснера, только что вернувшийся с концертов из Петербурга? В конторе на Злотой в ту холодную, дождливую среду, когда отцу, составлявшему контракт с Залевскими, потребовалась — как он выразился — «мудрая помощь в блужданиях по лесу параграфов»?

Советник Мелерс! Свежий, элегантный, лучшее английское сукно, изумрудная булавка в лацкане, шляпа с маленькими полями, трость с серебряным набалдашником в виде свернувшейся ящерицы…

Советник Мелерс любил захаживать к нам по пятницам, часов в семь, когда неторопливо возвращался из библиотеки пани Кляйн (где брал две-три книги, чтобы — как он говаривал — не скучать вечерами) и шел по Новогродской в сторону Велькой, где возле цветочного магазина его ждала коляска с кучером. Панна Эстер очень любила эти визиты, любила слушать его рассказы, потому что, когда советник Мелерс о чем-нибудь рассказывал, трудно было угадать, шутит он или говорит всерьез. «Он такой теплый, круглый, улыбчивый, будто никаких забот не знает», — смеялась она, ставя на стол самовар.

Чего только мы о нем не слыхали! Кажется, уже на девятом году жизни, по вечерам он, просто так, забавы ради, делал выписки из греческих и древнееврейских книг, а пятнадцати лет отроду написал поэму «Die Alpen», за которую впоследствии получил золотую медаль от самого князя Голицына, после чего перед ним распахнулись двери петербургских салонов. На юридическом факультете он блеснул, выступив взамен отсутствующего коллеги с великолепным научным докладом, что открыло ему доступ в канцелярию самого Климушина, о чем большинство студентов могли только мечтать. Потом, начав принимать в собственной канцелярии на Невском проспекте, он снискал такую популярность в лучших (и — как поговаривали — в худших) кругах Петербурга, что брался одновременно за несколько дел, притом чертовски трудных, которые тем не менее с легкостью выигрывал.

Молва гласила, что на Розбрате, в доме, где он поселился по приезде из Петербурга, советник Мелерс держит таинственную «коллекцию», часть которой — и весьма изрядную — он ни с того ни с сего в один прекрасный день великодушно пожертвовал московскому музею Румянцева, а, как было известно, что ни попадя туда не брали. В лекарственных травах он разбирался не хуже, чем, с позволения сказать, шаманы с берегов Енисея. «Анисовка? — щелкал он пальцами, когда в пятницу вечером мы усаживались в кресла, поджидая, пока Янка расставит на столе фарфоровый сервиз. — О, ее надо приправлять бедренцом анисовым, тогда она становится и вправду целительной и вкус лучше некуда. Pimpinella anisum! Шалфей снимает воспаление, а если к нему добавить тимьян, смягчает кашель. Базилик с соком зверобоя незаменим при меланхолии. А раны зашивать можно — как это делали бонифратры [16] Бонифратры — монашеский орден госпиталитов св. Иоанна Божьего, основанный в 1537 году в Гранаде для опеки над больными. В Варшаве бонифратры ухаживали за пациентами психиатрической клиники, поэтому с XIX века выражение «попасть к бонифратрам» на варшавском обиходном языке означало — если воспользоваться современным жаргоном — «попасть в психушку». — сухожилиями черепахи, вымоченными в отваре из красного вина и розмарина с добавкой розового масла. А календула, омела, тысячелистник, крапива и хмель, если их смешать…»

Письма советнику Мелерсу на Розбрат приходили с печатью Императорской академии наук и даже со штампом Общества исследователей Приамурского края — толстые, перевязанные вощеным шпагатом, а иногда и в надежно зашитом полотняном мешочке, — но что он делал раньше, где побывал? С панной Эстер он любил разговаривать на языке Гете. «Что ж тут удивительного? — пожимал плечами отец. — Он из приволжских немцев, тех, что Екатерина пригласила и поселила в степях. Да и в научных кругах у него большие связи. Зальцман видел однажды на Невском проспекте, как он разговаривал с самим Менделеевым! Запросто, по-дружески, болтали себе перед рестораном Иванова. Хотя… человек он загадочный, — добавлял отец. — Женщин я рядом с ним не замечал».

«Так вы были на Урале?» — панна Эстер наливала чай из самовара. Советник Мелерс брал у нее из рук чашку. «Был. Там все кипит, сударыня! Очень тревожно! Секты множатся, народ предрекает конец света! Полно неплательщиков — не желают люди платить налоги. Лучиновцы до того ненавидят деньги, что признают только один способ освещения изб: лучину, чистую лучину, все остальное считают оскверненным мамоной. И еще штундисты! В Орловской губернии в назначенные часы читают Библию, не пьют, не курят, наказывают держаться одной женщины, хотя крестин и брака не признают. А в Херсонской губернии — духоборы, эти верят только в любовь Божию и землю хотят иметь общую. Ну а народ нашей великой России? Как и положено, пребывает в страхе и ищет спасения у целителей, хотя бы у Васильева, что недавно перебрался в Петербург из Одессы — врачевать загубленные души».