Лев Мечников - Записки гарибальдийца

Куджа строго придерживался пьемонтских постановлений и доступ к нему был очень легок каждому офицеру. Он сидел в маленьком кабинете, в военном сюртуке нараспашку. У него одна из тех толстых физиономий, которые как-то и добродушны и хитры вместе.

Я объяснил ему, что прислан к нему из штаба Сиртори, но что сам решительно понять не могу, зачем штабу было благоугодно заставить меня сделать лишнюю прогулку.

Куджа очень нелестно отозвался о нашем главном штабе, сделал на полях моей просьбы заметку в саркастическом тоне и препроводил меня к Сиртори обратно.

Много пришлось мне погулять по лестницам разных военных администраций, пока наконец вожделенный лист не очутился в моем кармане.

Один из лучших пароходов «Messageries impériales» стоял на рейде в Неаполе, готовый отправиться в Ливорно. Погода была убийственная; страшная трамонтана [213] Холодный северный и северо-восточный ветер в Средиземноморье. дула в течение нескольких дней, и обыкновенно тихий Неаполитанский залив кипел и волновался на славу. Мягкие контуры Капри терялись в тумане. Я взял билет и отправился.

В большой каюте первого класса сидели несколько человек пассажиров обоего пола. Особенное внимание обращал на себя черногорский князь в живописном костюме. Куджа, отзывавшийся министерством в Турин, был тут же. Возле него увивался молодой капитан из интендантства. На нем была какая-то особенно щегольская форменная рубашка, турецкая шаль вместо пояса и множество цепочек и дорогих пуговок.

Меня тут же укачало на рейде, и я улегся на диване в кают-компании. Тут пролежал я несколько часов в том неприятном положении, которое хорошо известно всем нервным сангвиникам, плававшим на пароходе в дурную погоду. Часов около 10-ти вечера мы остановились; качка уменьшилась, и я приподнялся. Мы были в Гаэте. Я кое-как выбрался на палубу. Ночь была темная и бурная. Крепость огромным черным пятном рисовалась на темном небе. Бомбы и гранаты неслись в воздухе, оставляя за собой огненную параболу. Куджа с видом знатока, объяснял черногорскому князю, как различать по виду разные виды ядер. Дамы ахали на разные тоны.

Пароход наш вез депеши к французскому адмиралу. Капитан тотчас же отправил шлюпку на адмиральский корабль. Шлюпка возвратилась и привезла приказание Барбье де Тинана [214] См. о нем прим. на с. 79. не сниматься с якоря без его приказания, и мы простояли под Гаэтой более 24 часов. На пароходе говорили, что французский флот намерен оставить Гаэту, что наш пароход привез ему приказ императора и пр. Многие пробовали было сондировать нашего капитана. Старый марселец отвечал не охотно и грубо.

Буря стихла понемногу; с рассветом замолкла бомбардировка, но часов около 10-ти началась с новой силой. Пьемонтцы отвечали довольно слабо, и крепость не умолкая поддерживала адский огонь.

Поздним утром мы увидали Франческо II, с семейством съезжавшего на барке с испанского парохода, на который он приезжал ночевать.

Мало-помалу из крепости стали являться пассажиры. Франческо II только что распустил своих швейцарцев, и они возвращались на родину или отправлялись в Рим предлагать свои услуги святейшему отцу. На наш пароход явилось несколько офицеров, в штатском платье, по большей части молодых, но с нахальными и грубыми манерами. С ними вместе явилось несколько духовных лиц и наконец какой-то маленький человечек пожилых лет, чисто одетый, с очень хитрым и умным лицом. Попы очень торопливо повскакали с мест при его появлении. Это был кто-то из приближенных экс-короля, отправлявшийся с тайными поручениями в Рим. С ним вместе был какой-то молодой офицер швейцарец, обращавшийся с ним очень фамильярно. Все же остальные и сам капитан парохода относились к нему с особенным почтением.

За обедом мне пришлось сидеть рядом с таинственным незнакомцем. Долго он искоса поглядывал на мою красную рубашку. Капитан, предполагая что вид моего костюма не доставляет большого удовольствия сановитому пассажиру, откомандировал одного из офицеров сказать мне, чтоб я надел другое платье. Я вовсе нелюбезно встретил посланного и добавил, что со мной нет другого платья, а если бы оно и было, я предпочел бы остаться в своей форменной одежде.

Мой сосед обратился ко мне с какой-то непривлекательной улыбкой.

– Вам, конечно, неприятно будет расстаться с вашим мундиром: он напоминает вам блестящие подвиги, совершенные вашими товарищами и, по всей вероятности, вами самими.