Джон Стейнбек - Долгая долина

Бар «Буффало» был гнусным заведением даже на мой вкус, но когда ты шагаешь вечером домой по дощатым тротуарам, длинные грязные флаги вонючего тумана хлещут тебя по лицу и ты распахиваешь створчатые двери салуна, видишь пьющих там людей, а навстречу тебе выходит Толстяк Карл, впечатление заметно меняется. Тебя манит туда снова и снова.

В каком-нибудь углу непременно резались в самый безобидный покер. Тимоти Рац, муж моей хозяйки, играл в солитер и без конца жульничал, потому что позволял себе выпить только в том случае, если пасьянс сойдется. На моей памяти он раскладывал его по пять раз кряду. Выиграв, Тимоти аккуратно собирал колоду, вставал и вальяжно направлялся к стойке. Толстяк Карл, уже почти наполнив стакан виски, неизменно спрашивал:

– Ну, чего налить?

– Виски, – серьезно отвечал Тимоти.

В длинном зале салуна собирались фермеры и жители деревни: одни сидели на жестких неудобных стульях, другие вставали за стойку. Изо дня в день стены оглашало тихое монотонное бормотание, и только во время выборов или важных боксерских матчей кто-нибудь позволял себе громко высказать мнение.

Я покидал бар с большой неохотой: выходил, прислушивался к гулу дизельного двигателя на болоте и лязгу землечерпалки, а потом шел в свою мрачную комнатушку у миссис Рац.

Вскоре после приезда в Лому мне чудом удалось познакомиться с местной красавицей, наполовину мексиканкой Мэй Ромеро. Иногда я прогуливался с ней по южному склону холма, пока вонючий туман не загонял нас обратно в город. Проводив Мэй до дома, я ненадолго заглядывал в «Буффало».

Как-то раз я сидел в баре и болтал с Алексом Хартнеллом, владельцем небольшой фермы к югу от деревни. Мы обсуждали ловлю черного окуня, как вдруг створчатые двери салуна распахнулись и затворились вновь, а посетители замолчали. Алекс пихнул меня в бок и прошептал:

– Это Джонни-Медведь.

Я оглянулся.

Прозвище описывает его куда красноречивее, чем я. Он был похож на огромного, глупого, улыбчивого медведя. Черная лохматая голова покачивалась туда-сюда на вытянутой вперед шее, длинные руки безвольно висели, – складывалось впечатление, что ходит он вообще-то на четвереньках, а на ноги встал, просто чтобы потешить публику. Ноги у него были короткие и кривые, с диковинными квадратными ступнями – не увечными и не изуродованными, но совершенно квадратными, одинаковыми в ширину и длину. Джонни был одет в джинсовый костюм, но ходил босиком. Он стоял в дверях, подергивая руками, как слабоумный. На его лице царила широченная глупая улыбка. И тут он шагнул вперед: бесшумно и легко, словно ночной зверь на охоте. Он двигался не как человек, а как животное. У бара Джонни остановился, обвел блестящими глазами всех посетителей и спросил:

– Виски?

Жители Ломы не любят угощать. Один может купить другому выпить, но только если уверен, что ему сразу ответят тем же. Поэтому я очень удивился, когда один из посетителей молча положил на прилавок монету. Толстяк Карл плеснул в стакан виски, чудище его взяло и мигом проглотило.

– Что за черт… – вырвалось у меня, но Алекс тут же шикнул и пихнул меня в бок.

Тут началось удивительное представление: Джонни-Медведь вернулся к двери и стал крадучись идти обратно. Посреди комнаты он лег на живот, и из его горла зазвучал очень знакомый голос:

– Но вы слишком красивы для этой грязной деревушки.

Голос изменился, стал мягче и приобрел едва заметный акцент:

– Скажете тоже!

Я чуть не упал в обморок, ей-богу. Кровь ударила мне в голову, я покраснел как рак. Из горла Джонни-Медведя шел мой голос – те же слова, та же интонация. А потом голос Мэй Ромеро – точь-в-точь. Если бы я не видел этого скорчившегося на полу человека, я бы окликнул ее. Между тем беседа продолжалась. Как же глупо звучат шаблонные комплименты, когда слышишь их из чужих уст! Джонни-Медведь не умолкал – вернее сказать, не умолкал я. Он говорил и издавал все сопутствующие звуки. Посетители бара начали отворачиваться от Джонни и, ухмыляясь, коситься на меня. Я ничего не мог поделать. Попытайся я заткнуть ему рот – начнется драка. Джонни-Медведь поведал всем о том, что случилось между мной и Мэй Ромеро – до самого конца. Я мысленно порадовался, что у Мэй нет братьев. Но какие же нелепые, неискренние, глупые слова срывались с губ Джонни! Наконец он встал, по-прежнему улыбаясь, и вновь обратился к публике с просьбой:

– Виски?

Посетители бара решили сжалиться надо мной. Они отвернулись и непринужденно заговорили о своем. Джонни-Медведь отошел в дальний угол комнаты, забрался под круглый карточный столик, свернулся калачиком, будто собака, и уснул.