Джон Стейнбек - Долгая долина

Майк отшатнулся.

– Никак. – Он опустил голову и ускорил шаг. Коротышке-бармену пришлось чуть ли не бежать, чтобы поспевать за ним. Фонарей на улицах стало меньше, и Майк, почувствовав себя в безопасности, не выдержал и затараторил: – Когда все кончено, на тебя наваливается жуткая усталость. Того и гляди отключишься, но это приятное чувство. Как будто потрудился на славу, устал и хочешь спать. – Он замедлил шаг. – Смотри, вон свет горит на кухне. Это мой дом. Жена дожидается. – Он шагнул к своему небольшому домику.

Уэлч неуверенно остановился рядом.

– Приходите в бар, если захотите пропустить кружечку… или рюмку. Мы открыты до полуночи. Я друзей не обижаю. – И он поспешил прочь, словно дряхлая мышь.

– Спокойной ночи! – крикнул ему вслед Майк.

Он обошел дом сбоку и вошел через черный ход. Его худая вздорная жена сидела у открытой газовой печки и грелась. Завидев Майка на пороге, она бросила на него укоризненный взгляд, а потом изумленно распахнула глаза и хрипло закричала:

– Да ты никак с женщиной был! Кто она?!

Майк рассмеялся.

– Тоже мне, всезнайка нашлась! С каких это пор ты такая умная? И с чего ты вообще взяла, что я был с женщиной?

– Думаешь, я по твоему лицу не вижу?! – яростно выпалила она.

– Что ж, – сказал Майк, – раз ты такая догадливая, ничего я тебе не расскажу. Утром все прочитаешь в газете.

В ее негодующий взгляд закралось сомнение.

– Негра линчевали? – спросила она. – Весь город только об этом и судачит.

– Сама узнавай, раз такая умная. Я тебе ничего не скажу.

Он вышел из кухни и отправился в ванную. На стене висело маленькое зеркало. Майк снял кепку и посмотрел на свое лицо. «Бог мой, а ведь она права! – подумал он. – Именно так я себя и чувствую».

Деревня Лома стоит на вершине невысокого круглого холма, который вздымается подобно острову над долиной Салинас в центральной Калифорнии. К северу и востоку от деревни тянутся черные камышовые болота, но на юге топь осушили, и на этом сказочно плодородном черноземе стали выращивать огромную цветную капусту и салат.

Во владельцах северных топей тут же проснулась зависть. Они объединились и открыли собственное предприятие по освоению болота. Я работаю на компанию, которую они подрядили для прокладки дренажной траншеи. Мы привезли плавучую землечерпалку, собрали ее и начали проедать в болотной жиже канал, который сразу заполнялся водой.

Какое-то время я жил в плавучем спальном бараке для рабочих, но вскоре москиты, роящиеся над землечерпалкой, и тяжелый смрадный дух, который каждый вечер поднимался над болотом, погнали меня в Лому – я снял небольшую, до ужаса мрачную меблированную комнату в пансионате миссис Рац. Можно было подыскать что-то получше, но миссис Рац я мог со спокойным сердцем доверить свою почту, а в холодной пустой комнате я только спал: кормили меня на работе.

В Ломе живет не больше двухсот человек. На самой вершине холма стоит методистская церковь: ее шпиль видно за многие мили. Две бакалейные лавки, одна скобяная, древнее здание масонской ложи и бар «Буффало» – других общественных мест в деревне нет. На склонах холма расположились деревянные домики жителей, а на плодородных южных землях стоят имения землевладельцев: их небольшие дворики со всех сторон защищены от могучих ветров высокими подстриженными кипарисами.

Вечерами в Ломе было совершенно нечем заняться, разве что сходить в салун – старинное дощатое здание со створчатыми дверями и широким деревянным навесом. Ни «сухой закон», ни его отмена никак не сказались на работе этого заведения, его посетителях или качестве виски. Каждый житель Ломы мужского пола старше пятнадцати лет хотя бы раз за вечер заходил в салун, выпивал, перекидывался словечком со знакомыми и шел домой.

Толстяк Карл – хозяин салуна и по совместительству бармен – встречал каждого посетителя хмурым флегматичным взглядом, который тем не менее вызывал исключительно теплые чувства. Выражение лица у него было кислое, тон – откровенно враждебный, и все-таки… Не знаю, как ему это удавалось. Знаю только, что кислая мина Толстяка Карла и его нетерпеливое: «Ну, чего налить?» – грели мне душу. Он всегда задавал этот вопрос, хотя подавал только виски – причем виски одного сорта. Несколько раз я видел, как он мрачно отказывал приезжим, просившим выжать в стакан каплю лимонного сока. Толстяку Карлу было не до баловства. Он ходил по бару, подпоясанный большим полотенцем, и полировал мытые стаканы. Дощатый пол салуна был посыпан опилками, барную стойку заменял старый магазинный прилавок, а стулья были твердые и неудобные. Единственным украшением салуна служили рекламные плакаты, карточки и объявления, пришпиленные к стене кандидатами в окружной совет, торговцами и аукционистами. Многие висели здесь с незапамятных времен: например, карточка шерифа Риттала все еще призывала к его переизбранию, хотя сам шериф уже семь лет как преставился.