Джон Стейнбек - Долгая долина

– Я же говорю, там были сплошные кости! Двадцать центов за фунт – и половина костей!

Затем прозвучал мужской голос:

– Да, мэм… Я не знал, простите. Отрежу вам колбасы.

Джонни огляделся:

– Виски?

По-прежнему никто не желал его угощать. Джонни вышел на середину зала и припал к полу.

– Что он делает? – прошептал я.

– Ш-ш. Смотрит в окно, – ответил Алекс. – Слушай!

Раздался женский голос – холодный и уверенный, чеканящий слова:

– Ничего не понимаю. Человек ты или животное? Я бы ни за что не поверила, если б не увидела своими глазами.

Ей ответил другой женский голос, тихий и хриплый, полный горя:

– Может, и животное! Ничего не могу с собой поделать. Ничего!

– А придется, – оборвал ее первый голос. – Ох, лучше б ты умерла!

С толстых улыбающихся губ Джонни-Медведя стали срываться приглушенные рыдания. Я посмотрел на Алекса. Он сидел прямо, не шевелясь, и смотрел на Джонни не моргая. Я хотел было что-то спросить, но он жестом велел мне помалкивать. Я осмотрелся. Все посетители напряженно слушали. Рыдания замолкли.

– Разве тебе никогда этого не хотелось, Эмалин?

Услышав имя, Алекс охнул. Холодный голос отчеканил:

– Разумеется, нет.

– Даже по ночам? Вообще… никогда?

– Если бы и захотелось, – ответил холодный голос, – я бы сразу убила в себе это желание. А теперь прекрати ныть, Эми, я не собираюсь слушать твои причитания. Если не можешь совладать с собой, я попрошу выписать тебе успокоительное. Ступай и помолись.

Джонни-Медведь улыбнулся:

– Виски?

Не сговариваясь, к стойке подошли два человека, и каждый положил по монете. Толстяк Карл налил два стакана, Джонни выпил их по очереди, и Карл налил еще. Все поняли, что спектакль Джонни задел его за живое: в баре «Буффало» за счет заведения никому не наливали. Джонни-Медведь улыбнулся присутствующим и той же крадущейся поступью вышел на улицу. Двери медленно, беззвучно затворились.

После его ухода никто не заговорил. Все как будто с трудом переваривали услышанное, а потом стали по очереди уходить: затворяющиеся двери заносили в бар маленькие облачка пахучего тумана. Алекс тоже встал и направился к выходу, я пошел за ним.

Ночь пропиталась вонючим туманом. Он будто бы льнул к зданиям и свободными руками хватал воздух. Я ускорил шаг и нагнал Алекса.

– Что стряслось? – спросил я. – Почему все ушли?

Он молчал, и мне стало казаться, что он никогда не ответит. Но Алекс вдруг остановился и посмотрел на меня.

– Вот черт! Понимаешь, в каждом городе есть свои аристократы, эдакая… ну, семья без страха и упрека. Эмалин и Эми Хокинс – наши аристократы, славные пожилые тетушки, очень добрые люди. Их отец был конгрессменом. Напрасно Джонни-Медведь их подслушивал. Ох, да они ведь его кормят! А те люди зря угостили его виски. Теперь он от дома сестер Хокинс ни на шаг… Теперь он знает, что ему всегда за это нальют.

– Они твои родственницы? – спросил я.

– Нет, но… они не такие, как все. Мы соседи. Они сдают землю в аренду каким-то китайцам… Понимаешь, это трудно объяснить. Сестры Хокинс – вроде символа. Они олицетворяют собой все самое лучшее в людях. Их мы приводим в пример своим детям…

– Ну и что ж, – возразил я, – разве Джонни выдал какую-то страшную тайну?

– Не знаю. Я не понимаю, что все это значит. И в то же время понимаю… Ох! Ладно, ступай домой. Я сегодня без машины, пойду пешком. – Он развернулся и поспешил скрыться в медленно клубящемся тумане.

Я зашагал к пансиону миссис Рац. С болота доносилось бормотание дизельного двигателя и лязг огромной стальной пасти, проедающей траншею в болотной жиже. То был вечер субботы. В воскресенье утром землечерпалку должны были остановить и дать ей отдых до полуночи. По звуку я понял, что работает она исправно. Поднявшись по узкой лестнице в свою комнату, я, не гася свет, лег в постель и уставился на обои с блеклым цветочным узором. Мне вспомнились женские голоса, которыми говорил Джонни-Медведь. Ведь это были настоящие, живые голоса, а не пародия… Я представил себе их обладательниц: сухую чопорную Эмалин и заплаканное, искаженное горем лицо Эми. Что же причинило ей столько боли? Только ли одиночество незамужней женщины средних лет? Это казалось мне маловероятным, уж слишком много страха было в ее голосе. Я уснул с включенным светом, и мне пришлось встать среди ночи, чтобы его выключить.

Около восьми утра я пошел к землечерпалке. Рабочие наматывали на барабаны новый кабель и скручивали старый, износившийся. Я последил за их работой и примерно в одиннадцать вернулся в Лому. Перед пансионом миссис Рац стоял легковой «форд» Алекса Хартнелла. Он крикнул: