Э Кэнтон - Аврелия

— Начальник городской охраны!.. Кто идет?…

Стража делала по дороге ночной обход и, заметив факелы Гургеса, в столь неурочное время путешествующего с могильщиками, заставила его остановиться и сказать, кто он.

У Гургеса были частые столкновения с начальником городской охраны. Не один раз во время своих ночных экскурсий Гургес попадался на глаза стражей с зубами и волосами мертвецов, и тот пытался отнять их у могильщика, так святотатственно продававшего эти предметы цирюльнику Евтрапелу.

При иных обстоятельствах встреча Гургеса со стражей не привела бы его в беспокойство и не заставила бы его чуять для себя какую-нибудь опасность. Но теперь было иначе.

«Если начальник вздумает по-прежнему обыскивать меня, — думал Гургес, — что станется с письмом весталке и что они со мной сделают?»

Затруднение Гургеса было так велико, а медлительность так подозрительна, что, не получая ответа на свое приказание, начальник галопом поскакал на чудном коне к молчаливой и смущенной группе могильщиков и снова закричал им уже настойчиво и сердито:

— Кто идет?

Гургес приняв гордый вид и, придав своему голосу больше спокойствия, ответил:

— Жезлоносец богини Либитинской.

— Гургес-либитинец? — переспросил тот. — Да? Понимаю!.. Тебя там ждут! Спеши.

Гургес не замедлил воспользоваться приглашением. Он удивлялся и той легкости, с которой ему удалось пройти, и словам начальника.

«Он понимает! — думал Гургес, стараясь объяснить непонятное. — Вот чудесно! Но что он понимает?… Меня там ждут? Кто ждет? Удивительно! Клянусь Венерой, ничего не понимаю…»

— Скорее идем, — обратился он к спутникам, — пока эта ночная ворона не очнулась еще…

Пройдя немного, Гургес должен был снова удивиться. На черном фоне видневшегося налево леса муз путники заметили массу мелькавших огоньков, подобно звездам рассекавших темноту ночи. Явление необыкновенное, и, как заметил Гургес и его могильщики, это были факелы, которые гасли, снова зажигались, двигались… Людей не было пока видно… Опушка леса была красиво освещена этими живыми блуждающими огнями…

«Это христиане! — подумал опять Гургес. — Но что они делают в такой поздний час? Разгуливают с факелами! Вероятно, они действительно ждут меня. Чудно!»

— Идем, идем! — понуждал он могильщиков.

Но едва они сошли с Аппиевой дороги, чтобы вступить в лес, как снова принуждены были остановиться, снова послышался тот же оклик:

— Кто идет?

Теперь его уже спрашивали христиане.

— Гургес! — ответил либитинец уже тоном более спокойным, чем отвечал начальнику полиции.

— Добро пожаловать! — послышались голоса.

— Не знаем, как тебя и благодарить за то, что ты пришел, — прибавил кто-то, выступая вперед и тряся за руку Гургеса. — Спасибо тебе от имени всех наших братьев… У нас большое горе…

— Что же случилось? — спрашивал Гургес. — Я вас не понимаю. Я пришел сюда по причине, которая не может быть вам известна…

— Случилось то, — ответил христианин, — что мы потеряли нашу общую мать. Святая дева Петронилла отошла к Господу. Мы ждем здесь того, кто хотел бы почтить память почившей и присутствовать на ее похоронах, которые будут сегодня утром… Я думал, что тебе кто-нибудь сообщил об этом…

— Первый раз слышу, — ответил Гургес. — Петронилла умерла? Бедная старушка! Как я ее любил за ее приветливые и добрые отношения к Цецилии, — прибавил он с чувством. — Но не беспокойтесь, я все устрою… Так вот почему начальник и сказал мне, что меня здесь ждут! В таком случае, мне кажется, я пришел довольно поздно.

Христианин в свою очередь не понимал его.

— Олинф и Цецилия здесь? — спросил Гургес.

— Они закрыли глаза Петронилле, но вчера вечером вернулись в Рим, чтобы позвать Флавию Домициллу и других наших братьев и сестер… Их-то мы и ждем.

— А епископ Климент? — вспомнил Гургес о своем поручении. — Его тоже нет?

— Климент не отходил от Петрониллы. Теперь он молится о ней у алтаря Всевышнего.

— Так! — произнес Гургес. — Я должен сейчас же видеть его. До свидания!

И Гургес со своими могильщиками углубился в лес.

Эта ночь для него была ночью размышлений.

«Понимаю, — рассуждал Гургес. — Христиане — народ бедный, вот почему они и не пригласили меня. Понимаю, — еще раз повторил он. — Но Гургес весьма предан своим друзьям и при случае это докажет. Петронилла сама меня позвала… Я берусь ее похоронить… Устроим процессию. Впереди пойду я во главе моих факельщиков. Без этого нельзя… Потом понесут изображения ее предков. У Петрониллы есть предки… В лавке у меня масса таких изображений, всякие есть… Чудесно! Потом нужно двадцать плакальщиц… Надо об этом позаботиться… Будут родственники, и, я думаю, все христиане захотят проводить Петрониллу… Носилки и все такое — это уж мое дело… Да! А надгробное слово!.. Поздно немного, а надо попросить об этом епископа Климента. Я думаю, он мне не откажет».