Э Кэнтон - Аврелия

Я выбрал семь человек, которые должны сохранить именно тех, кого коснется меч гонителей. Память о них не исчезнет. Я приготовил место, где будут покоиться тела мучеников в ожидании светлого дня воскресения…

Мучения будут многочисленны, а смертей столько, сколько капель в морской пучине.

Петронилла, дочь Петра, первая найдет себе упокоение в месте, уготовленном мной для мучеников. А теперь, христиане, предадим земле тело усопшей, память о которой навсегда останется в сердцах наших.

— Аминь! — произнесли присутствующие.

Епископ взял из рук одного из священников пальмовую ветку, погрузил ее в сосуд со святой водой и окропил тело Петрониллы. Потом он благословил собрание.

На Гургеса попало несколько капель этой воды.

— Вот тебе и окропление, — пробормотал он, обращаясь к своим могильщикам. — Разве кто так делает? Окропить родственников и друзей следует, но делать это надо все в начале церемонии, а не в конце… Вот еще ошибка! Эх! — произнес он с сожалением.

В это время начали готовить Петрониллу к погребению. Двенадцать молодых девушек, одетых в белоснежные одеяния и увенчанных белыми розами, должны были поднять гроб и нести его. За ними шел хор. Дальше следовали женщины с зажженными факелами и тоже пели.

В процессии за гробом шла молодая женщина вся в черном. Ноги ее отказывались повиноваться, а тело все вздрагивало от сдерживаемых рыданий. Она не могла идти, до того она была изнурена. Подруги и родные поддерживали ее, вели под руки. Это была Цецилия.

Гургес был тут же, но шел в некотором отдалении, с непокрытой головой.

Процессия вскоре остановилась. Подошли к склепу, в котором должны были покоиться останки Петрониллы. Здесь было приготовлено отверстие в склепе, выложенное камнем, куда мужчины тихо опустили гроб, а женщины и девушки бросали пальмовые ветки, лавровые листья и цветы.

Епископ окропил тело еще раз и бросил в могилу горсть земли. Женщины потушили свечи, мужчины преклонили колени. Пение прекратилось, и все стали расходиться.

Вскоре около могилы остались только двое. Оба они стояли на коленях и горько плакали. Это были Олинф и Цецилия. Они долго молились и наконец, сделав земной поклон, поднялись и пошли последними… Олинфа ждал Гургес.

— Сведи меня к епископу, — попросил Гургес, — мне надо с ним говорить.

— Идем с нами, — ответил ему центурион, слишком погруженный в свою печаль, чтобы ответить другу более приветливо.

Гургес понимал настроение Олинфа и не оскорбился его сухим ответом. Он молча пошел сзади.

Они еще издали заметили Климента. Епископ приглашал Флавия Климента и юных цезарей остаться и принять участие в братской трапезе, которая у христиан обыкновенно следовала за погребением. Флавий отказался.

— Мы не можем, — говорил он. — Император ждет нас, и вот уже наступает час, в который мы должны быть во дворце. Надо подчиниться его приказаниям…

«О, — подумал Гургес, — если бы консул и цезари знали о моем письме, я убежден, что никто из них не пошел бы туда».

Олинф представил Гургеса епископу, рассказав ему о тех неоценимых услугах, которые Гургес оказал христианам, а также о его благородных побуждениях содействовать пышности погребения Петрониллы.

— Благодарю, сын мой, — улыбаясь, сказал Климент, — но ты уже видел теперь, что у нас свои обряды.

— Которые гораздо лучше наших, — прервал его Гургес, тронутый добротой епископа и особенно довольный названием «сын мой», которое дал ему старик Климент. — Я пришел, собственно, по одному делу и должен поговорить наедине…

Олинф отошел. Гургес с поспешностью протянул письмо Метелла.

— Вот письмо… Оно было в руках императора, — заявил Гургес.

Флавий Климент с сыновьями еще не успели отбыть во дворец, когда епископ принялся читать письмо: они отыскали свои носилки и только намеревались уехать.

— Нет, — произнес епископ, глядя на них и, видимо, отказавшись от какого-то решения, навеянного чтением, — нет не стоит им знать, а я хотел было окликнуть… Пусть лучше они слушают Домициана… Ведь если они покажут ему хоть малейшее замешательство, они погибли. Пусть они не знают об этом обвинении… незнание сослужит им лучшую службу… Так ты говоришь, сын мой, что император читал это письмо? — обратился он к Гургесу. — Кто это тебе сказал?

Гургес рассказал ему обо всем, что произошло в эту ночь в его доме, о неизвестном, который принес письмо, и о его предупреждении…

— Ты правильно поступил, сын мой, — сказал Климент, выслушав его повествование. — Я не нарушу твоего ко мне доверия и, будь уверен, передам письмо весталке. Обо всем же этом я убедительно прошу тебя хранить самое строгое молчание…