Тони Моррисон - Возлюбленная [litres]

На Поля Ди она даже не посмотрела; все ее внимание было поглощено Сэти. Она была без пальто, простоволосая, зато в руках несла большую шаль, в которую и попыталась закутать Сэти.

— Сумасшедшая девочка! — мягко побранила ее Сэти. — Разве можно — совсем неодетая, в такой снег! — И она шагнула в сторону от Поля Ди, взяла у Бел шаль и постаралась как можно лучше укутать ей голову и плечи, приговаривая: — Нужно же все-таки соображать! Холодно ведь, — и чуточку приобняла ее левой рукой. Снег стал мокрым. Поль Ди ощущал леденящий холод там, где к нему только что прижималась Сэти. Он тащился за ними в двух шагах и тщетно старался подавить закипающий внутри гнев. Увидев в освещенном окне силуэт Денвер, он не мог удержаться и спросил себя: «Ну а ты-то на чьей стороне?»

Сэти все решила сама. Ни о чем не подозревая, она разрубила этот узел одним ударом.

— Ну, теперь-то ты уж перестанешь спать в сарае, верно, Поль Ди? — Сэти улыбнулась ему, и, словно поперхнувшись холодным ветром, попавшим в трубу, камин дружески кашлянул в ответ на ее слова. Оконные рамы содрогнулись под порывом зимнего ветра.

Поль Ди поднял глаза над тарелкой с мясным рагу.

— Будешь спать наверху. Где полагается, — продолжала Сэти. — И никуда больше не уходи, слышишь?

Паутина злобы, потянувшаяся было к нему с той стороны стола, где сидела Бел, словно растаяла в тепле улыбки Сэти.

Лишь однажды прежде Поль Ди был так благодарен женщине. Когда выполз из лесу с мутными от голода и одиночества глазами и постучался в первый же дом в цветном квартале Уилмингтона. Той женщине, что ему открыла, он сказал, что будет ей очень благодарен и может, например, нарубить сколько угодно дров, если она даст ему поесть. Она неторопливо оглядела его с головы до ног.

— Нарубишь чуть позже, — сказала она, распахнула дверь и впустила его. Она накормила его свиной колбасой — хуже для изголодавшегося человека и придумать нельзя, — но ни он, ни его брюхо нисколько не возражали. А потом он увидел в спальне светлые ситцевые простыни и две подушки, и ему пришлось торопливо вытереть набежавшие на глаза слезы, чтобы она не заметила, как мужчина впервые в своей жизни плачет благодарными слезами. На чем только он не спал — на земле, на траве, в жидкой глине, в мусорной куче, на листьях, на сене, на усыпанном пустыми ракушками морском берегу… Но светлые ситцевые простыни ему даже в голову никогда не приходили. Он упал на них со стоном, и та женщина помогала ему притворяться, что он занимается любовью с ней, а вовсе не с ее постельным бельем. Он поклялся в ту ночь, набив брюхо свининой и утонув в роскошной постели, что никогда ее не оставит, что ей придется сперва убить его, если она вдруг захочет выгнать его из своей постели. И через восемнадцать месяцев, когда его купили банк Норт-Пойнта и Железнодорожная компания, он все-таки по-прежнему был благодарен ей за знакомство с настоящими чистыми простынями.

Сейчас он во второй раз испытал подобную благодарность. Он чувствовал себя так, словно его за руку увели от самого края пропасти на твердую землю. В постели Сэти — он это знал твердо — он способен был смириться с двумя сумасшедшими девицами, раз этого хочется Сэти. С наслаждением вытянувшись во весь рост, он смотрел на падающие за окном снежные хлопья, и ему было легко прогнать те сомнения, что охватили его чуть раньше в аллее за рестораном: да, он слишком многого от себя хотел. То, что он считал трусостью, другие, возможно, назвали бы здравым смыслом.

Прижавшись к нему всем телом и лежа у него на плече, Сэти вспоминала его лицо — там, на улице, когда он попросил ее родить ему ребенка. И хотя она тогда засмеялась и шутливо схватила его за руку, эта просьба ее испугала. Она быстро переключилась на мысль, как славно было бы заниматься с ним только любовью, если бы он хотел именно этого; однако ей страшно было даже подумать о том, чтобы опять родить. Нужно было снова заставлять себя быть доброй, ласковой и проворной; нужны были немалые силы, чтобы перенести беременность. И непременно нужно было оставаться живой. Господи, думала она, избавь меня от этого. Если только материнская любовь, возникнув в ней, не станет ее же убийцей. Для чего ему ребенок от нее? Чтобы прочнее привязать к себе? Чтобы оставить мету: когда-то он побывал и в этих местах? У него, верно, по всему свету дети раскиданы. Восемнадцать лет бродяжничал — уж нескольких-то точно после себя оставил. Нет. Дело не в этом. Просто ее дети ему чужие. Ее ребенок, поправила она себя. Ее дочь Денвер. И еще Бел, которую она тоже считает родной дочерью. Ему неприятно делить ее с девочками. Слушать их веселый смех — было чем-то ему недоступным. И их женского языка он тоже никогда понять не мог. Может быть, его обижает даже то, что они не все свое время тратят на него? И вообще — они какая-никакая, а семья, но глава этой семьи не он.