Тони Моррисон - Возлюбленная [litres]

— Нет, у ручья. Там, в лесу, за домом.

— А, но я-то была в воде. И там видела ее бриллианты. Могла их даже потрогать.

— И что же тебе помешало?

— Она ушла и оставила меня. Одну, — сказала Возлюбленная. Она подняла глаза, встретилась взглядом с Денвер и нахмурилась. Впрочем, может быть, и не нахмурилась. Может быть, Денвер это только показалось из-за тоненьких шрамиков у нее над переносицей.

Денвер заторопилась, глотая слова.

— Не сердись, — бормотала она, — не надо. Ты ведь от нас не уйдешь, а?

— Нет. Никогда. Здесь я существую.

Денвер, сидевшая по-турецки, вдруг резко наклонилась вперед и схватила Бел за запястье.

— Только не говори ей! Пусть мама не знает, кто ты. Пожалуйста! Ты меня слышишь?

— Нечего указывать, что я должна делать! Никогда не указывай мне.

— Но я на твоей стороне, Возлюбленная.

— Она — единственная. Она — единственная, кто мне нужен. Ты можешь и уйти, если хочешь, но она — единственная, кто мне нужен все время. — Глаза у Бел невероятно расширились, черные, как полуночное небо.

— Я тебе ничего такого не сделала. Я тебе никакого зла не причинила. Я никому зла не причиняю, — сказала Денвер.

— Я тоже. Я тоже.

— Что ты собираешься делать?

— Остаться здесь. Мое место — здесь.

— Мое тоже!

— Ну так оставайся, но никогда больше не указывай мне, что я должна делать. Никогда.

— Мы же танцевали. Всего лишь минуту назад мы с тобой так здорово танцевали! Давай еще?

— Я больше не хочу. — Бел встала и легла поверх постели. Обе затихли, и их молчание гулко отдавалось от стен, точно мечущиеся в панике птицы. Наконец дыхание Денвер стало спокойнее, угроза непереносимой утраты отступила.

— Расскажи мне, — попросила ее Возлюбленная. — Расскажи, как Сэти родила тебя в той лодке.

— Она никогда мне всего не рассказывала, — сказала Денвер.

— А ты расскажи!

Денвер уселась на кровать, скрестив руки под фартуком. Она ни разу не ходила в свою зеленую комнатку с тех пор, как в день карнавала они увидели Возлюбленную сидящей на пне возле крыльца. Она и не вспоминала о своем тайнике — только сейчас, когда отчаяние охватило ее. Там, в зарослях букса, больше не было тайны; все это теперь в избытке могла ей дать новая то ли подруга, то ли сестра: бешено бьющееся сердце, мечты, задушевную беседу, опасность и красоту. Денвер несколько раз сглотнула, готовясь рассказывать — плести из отдельных нитей, которые ей удалось вытянуть из матери и бабки за всю свою жизнь, сеть, чтобы удержать Возлюбленную.

— Мама говорила, у той девушки руки были хорошие. У той белой. Очень худые, маленькие, но добрые. Мать сразу это поняла, она так и говорила: добрые, хорошие руки. И волос у этой девушки на голове было столько, что на пять голов бы, наверно, хватило. По-моему, она потому и решила, что все-таки справится: переберется со мной вместе на тот берег. Но бояться белой девушки перестала только потому, что у той рот просто не закрывался. Мама так сказала. Она сказала: с этими белыми никогда не знаешь, как себя вести. Никогда не знаешь, с чего они, например, могут вдруг на тебя взъесться. Или скажут одно, а сделают другое. Но вот по губам их иногда все-таки можно определить, злые они или нет. Мать говорила, что та девушка трещала как трещотка, но губы у нее определенно были добрые. И потом она помогла маме добраться до сарая в лесу и растерла ей ноги — вот даже как. А еще — мать была уверена: эта девушка ее не выдаст. Можно ведь было неплохо заработать, если выдать беглого раба, и, похоже, этой девушке, Эми, деньги-то были как раз нужны — она только и говорила, что мечтает купить себе бархат.

— Что такое бархат?

— Это такая ткань, плотная и мягкая.

— Рассказывай дальше.

— Ну, в общем, ноги она растерла маме так, что они «ожили», и мама заплакала, так ей стало больно. Зато, снова почувствовав свои ноги, она и начала думать, что теперь, наверно, сумеет все-таки перебраться на тот берег, где жила бабушка Бэби Сагз и…

— Кто это?

— Я же только что сказала. Моя бабушка.

— Это мать Сэти?

— Нет. Мать моего отца.

— Рассказывай дальше.

— И все остальные. Мои братья и… маленькая сестренка. Мать их туда заранее отослала, и они дожидались ее у бабушки Бэби. И ей, конечно, во что бы то ни стало нужно было попасть к ним. А эта девушка Эми ей помогла.

Денвер остановилась и вздохнула. Начиналась самая ее любимая часть истории. Самый лучший ее кусок, который весь был про нее. Впрочем, кусок этот был ей и немного неприятен: она всегда начинала думать, что где-то есть у нее, Денвер, неоплаченный счет и оплатить его непременно нужно. Но кому она должна платить по счету и что для этого должна сделать, оставалось неясно. И сейчас, глядя на оживленное и словно голодное лицо Возлюбленной, видя, как жадно та впитывает каждое ее слово, задает всякие вопросы о цвете и размере различных вещей, упорно желая все понять сама, Денвер вдруг начала видеть и чувствовать то, о чем говорила: вот девятнадцатилетняя рабыня — всего на год старше ее, Денвер — бредет по темному лесу, стремясь к своим детям, которые так далеко сейчас от нее. Она страшно устала, она очень боится и, вполне возможно, заблудилась. Но самое главное — она одна-одинешенька, а внутри у нее еще один ребенок, о котором она тоже должна позаботиться. За ней, возможно, гонятся с собаками и с ружьями; и, уж конечно, у ее преследователей огромные, хищные зубы. Ночью ей не так страшно — ночь одного с нею цвета, но днем каждый звук кажется ей выстрелом или шагами охотников за рабами.