Тони Моррисон - Возлюбленная [litres]

Да, сперва они играли все вместе. Целый месяц, и Денвер это очень нравилось. После того вечера, когда они катались на коньках под усыпанным звездами небом и пили сладкое молоко у плиты на кухне, Сэти днем развлекала их замысловатыми путанками из тонкой бечевки, а в сумерках показывала им тени на стене. В самый разгар зимы она с лихорадочно горящими глазами задумывала невиданный огород и сад с цветами и без конца говорила, говорила о том, какие краски будут пестреть в нем. Она забавлялась с волосами Возлюбленной, заплетала их, взбивала, перевязывала лентами, умащивала маслом, пока у Денвер это зрелище не начало вызывать тошноту. Они менялись постелями и одеждой. Ходили, держась за руки, и все это время улыбались друг другу. Стоило наступить весне, как они, стоя на коленях во дворе за домом, стали вслух придумывать, какой у них будет сад, хотя земля была еще слишком холодной и влажной. Тридцать восемь долларов сбережений ушли на лакомства, яркие ленточки и красивые ткани, из которых Сэти без конца что-то кроила и шила, словно они куда-то должны были спешно уехать. Яркие платья — в голубую полоску, с сочным пестрым рисунком. Сэти прошла пешком целых четыре мили до магазина Джона Шиллито, только чтобы купить желтую ленту, блестящие металлические пуговицы и кусочек черных кружев. К концу марта они все трое были одеты как для карнавала; или — как совершенные бездельницы. Когда стало ясно, что обе они поглощены исключительно друг другом, Денвер стала постепенно выходить из игры, однако наблюдала за ними по-прежнему, желая в любой момент быть наготове, если Возлюбленной будет грозить опасность. В конце концов, убедившись, что никакая опасность той не грозит, и видя мать такой счастливой, такой сияющей — ну что тут плохого могло случиться? — она позволила своему внутреннему стражу пойти отдохнуть. Но сперва ей хотелось разобраться, кто же во всем виноват. Она не сводила глаз с матери, надеясь поймать мгновение, когда то страшное, что жило у нее внутри, выйдет наружу и она снова начнет убивать. Однако все сердитые требования исходили исключительно от Возлюбленной. Она получала все, что хотела, и когда у Сэти перестало хватать вещей, которые можно было бы ей подарить, Возлюбленная придумала новую игру: в желания. Она требовала, чтобы Сэти часами сидела с ней, и они вместе смотрели на слой коричневых листьев на дне ручья, вздымавшихся течением и словно машущих им рукой, — именно в этом месте Денвер, пораженная глухотой, когда-то играла с Возлюбленной. Теперь игроки поменялись местами. Когда сошли вешние воды, Возлюбленная часто сидела на берегу и любовалась своим отражением в ручье, словно поднимавшимся ей навстречу и то увеличивавшимся, то уменьшавшимся, покрывавшимся рябью и исчезавшим среди листьев на дне. Она ложилась плашмя на землю, пачкая в грязи яркое полосатое платье, и касалась лицом своего движущегося отражения. Она наполняла корзины цветами, с приходом теплого времени вылезавшими из земли, — одуванчиками, фиалками, форситиями — и дарила их Сэти, которая делала из них бесконечные букеты, повсюду втыкала их, украшала ими весь дом. Одетая в платья Сэти, Возлюбленная любила гладить ее по обнаженным рукам ладошками. Она во всем подражала Сэти, говорила в точности как та, смеялась ее смехом и старалась так же ходить — широко размахивая руками и высоко держа голову. Порой, наткнувшись на них, занятых игрой в дочки-матери, готовкой понарошку или пришиванием новых лоскутков к старенькому лоскутному одеялу Бэби Сагз, Денвер не сразу могла сказать, кто из них мать, а кто дочь.

Потом настроение у обеих переменилось, и начались споры. Сперва потихоньку. Жалоба от Возлюбленной — извинение от Сэти. Старшая, похоже, несколько подустала от бесконечных игр. Не слишком ли холодно так долго гулять? Возлюбленная в ответ только смотрела, и взгляд ее говорил: «Ну и что?» Или, когда уже давно пора было ложиться спать, а шить уж тем более было темновато, Возлюбленная упорно не двигалась с места, твердила одно: «Шей!», и Сэти ей уступала. Возлюбленная всегда первая забирала все самое лучшее. Лучший стул, самый большой кусок, самую хорошенькую тарелку, самую яркую ленту для волос, и чем больше она брала, тем больше стала говорить Сэти — что-то объясняла, описывала свои страдания и то, сколько горя она пережила ради своих детей; рассказывала, как сгоняла мух в винограднике, как ползла на коленях в тот сарай-развалюху. Но ни одна из ее историй не производила того впечатления, на которое она рассчитывала. Возлюбленная обвиняла Сэти в том, что та ее бросила. Что не была к ней добра, не улыбалась ей. Она повторяла, что они единое целое, что у них одно и то же лицо, так как же Сэти могла тогда оставить ее? Сэти плакала и говорила, что никогда ее не бросала и не собиралась этого делать; что она должна была вытащить их оттуда, отослать прочь, что она все время берегла для Возлюбленной молоко, а еще — что она достала деньги для надписи на том камне, но маловато, на все слова не хватило. Что она всегда думала, как они будут жить все вместе на том берегу, всегда — вместе. Но Возлюбленной все это было неинтересно. Она говорила, что когда она плакала, рядом никого не было. А мертвый человек лежал прямо на ней. Что ей было нечего есть, и привидения без кожи тыкали в нее пальцами и называли своей возлюбленной в темноте и чертовой ведьмой при свете дня. Сэти молила о прощении, просила что-то принять во внимание, вновь и вновь перечисляя причины тех или иных своих поступков; говорила, что Возлюбленная была для нее важнее жизни; что она с радостью поменялась бы с ней местами в тот день; что отдала бы свою жизнь, каждую минуту ее и каждый час, лишь бы вернуть хоть одну слезинку, пролитую Возлюбленной. Знала ли она, как больно ей, матери, было, когда москиты кусали ее детку? Что когда ей приходилось оставлять дочку в корзине на земле, а самой бежать в господский дом, она прямо с ума сходила? Что до того, как отправить ее из Милого Дома, она каждую ночь укладывала свою девочку к себе на грудь, и та уютно сворачивалась там? Возлюбленная возражала: все это неправда; Сэти никогда к ней не подходила, никогда ни слова ей не сказала, никогда ей не улыбалась и, что хуже всего, так и не помахала ей рукой на прощанье и даже не посмотрела в ее сторону, когда убегала от нее.