Элизабет Боуэн - Смерть сердца [litres]

Солнце на миг скрылось за дымкой, но море сверкало и салон был полон света. Чтобы проветрить комнату после завтрака, миссис Геккомб распахнула выходившее на веранду окно, а затем отворила окно и на самой веранде. Запах соленых, сохнущих водорослей, морской воды, испаряющейся с галечных гребней, и крики чаек ворвались в салон «Вайкики». Первый день у моря, когда чувствуешь себя просоленным, сильным, стойким и полым – будто шар водорослей, который пружинит под каблуком. Порция вышла на веранду, поглядела на набережную сквозь окошки-квадратики. И храбро распахнула стеклянную дверь. Лужайку Геккомбов отделяла от дороги низенькая – по колено – каменная изгородь с очень высокими и очень солидными воротами. Перед тем как перешагнуть через изгородь (что, раз уж тут были ворота, вполне могли расценить и как проявление неуважения), Порция оглянулась и посмотрела на окна «Вайкики». Но никто за ней не следил, никто ей, похоже, ничего не запрещал. И она перешла на другую сторону набережной.

Прибрежная полоса Сила тянется вдоль еле приметного изгиба мелководной, очень широкой бухты. В направлении восточной линии горизонта берег вздымается – точнее, тут подступают к морю холмы, внушительный утес увенчан самым главным отелем среди всех главных отелей Саутстона. Его золоченый купол, его реющие флаги в закат обретают полное свое величие и поблескивают вдали – плутократический рай для тех, кто скромно фланирует по набережной Сила. В ясное бессолнечное утро кажется, что очертания «Сплендиде» нарисованы прямо по небу серо-лиловыми чернилами… От Сила до Саутстона мощная бетонная насыпь, засыпанная щебнем, тянется на целых две пустых мили. За насыпью вниз уходят безлюдные, просолившиеся поля, которые она и ограждает от моря. Беспримесная пустынность дамбы оканчивается там, где она перетекает в шоссе Сил – Саутстон, которое бежит вдоль моря.

К западу от Сила не видно ничего, кроме болот. Плоская, мертвая береговая линия сужается до тонкого, как игла, мыса. Тускнеющая, пестреющая излучина прерывается только башнями мартелло [20] Башни мартелло (названы в честь крошечной генуэзской башни на мысе Мартелла на Корсике) – круглые и приземистые каменные укрепления, которые в начале XIX века построили в Британии и ее колониях на побережьях, чтобы противостоять возможному вторжению войск Наполеона. , и чем они дальше, тем ниже, тем сильнее плавится каждая на свету. Тишину нарушают только доносящиеся со стрельбища выстрелы. К западу от Сила мир видится пустым, мир видится застывшим, позабытым, словно давно промелькнувшая мысль. Сверкающие, дрожащие штрихи и пятна света, тени, наслаивающиеся друг на друга, образуют свой собственный мир… На этом отрезке берега галечные камни потеснил гладкий, как вода, песок, по нему самая бурная волна может докатиться до башен, разве что расплющившись.

Стоя между этими двумя просторами, сцепив за спиной руки, Порция глядела на море: горизонт был туго натянут над длинным изгибом неглубокой бухты. В прозрачном воздухе повисли завитушки дыма от трех пароходов, сверкающее море походило на сталь, и было удивительно, что его можно взрезать винтом корабля. На пляже подрагивали кружевные края пены, но горизонт лежал лезвием.

Чуть раньше утром это самое лезвие отсекло от нее Томаса с Анной. Они исчезнут за горизонтом, оставив после себя – и то на минутку – легкий завиток дыма. К тому времени, когда они высадятся в Кале, их жизнь обратится в абстракцию. Глядеть на море в тот самый день, когда кто-нибудь по нему уплывает, значит принять завершенность прочерченной между вами линии. Ведь наш осязаемый мир держится на одних чувствах, и там, где их власть прекращается, разверзается пропасть – когда закрывается дверь, когда поезд исчезает за поворотом, когда перестает быть слышен гул самолета, когда корабль уходит во мглу за горизонтом. Сердце может думать, что ему-то виднее, но чувства знают, что разлука вымарывает людей из жизни. Друг становится предателем, удаляясь – пусть с тоской, пусть с неохотой – из нашего пространства, и мы, несмотря на все мольбы сердца, судим его по всей строгости. Добровольное отсутствие (каким бы недобровольным оно ни было) – это отречение от любви. Воспоминания иногда становятся бездушной повинностью, потому что вспоминаем мы ровно столько, сколько можем вынести. Мы соблюдаем несложный ритуал, но отгораживаемся от ужасной памяти, которая сильнее воли. Мы отгораживаемся от комнат, от обстановки, от предметов, которые вызывают галлюцинации, которые заставляют чувства вскинуться, помчаться вслед за призраком. Мы оставляем тех, кто оставил нас, мы не можем позволить себе страдать, мы должны жить так, как уж выходит.