Элизабет Боуэн - Смерть сердца [litres]

Смехотворное видение счастливой жизни, которым даже на миг невозможно соблазниться, нужно отгонять от себя поскорее. Не вызови у майора Брутта это видение никаких чувств, он продолжал бы говорить с Порцией мягко, испытывая к ней одну лишь жалость… Однако майор вскочил на ноги, и не просто вскочил, а еще и вернул на место стул, на котором сидел, решительно придвинув его к стене и показав тем самым, что разговор окончен. Но из-за того, сколько усилий он приложил, чтобы поставить эту, самую последнюю точку, его решительный поступок выглядел скорее грубым, чем жалким. Боясь, как бы не возникло расхолаживающей паузы, майор заходил по комнате – взял свои гребни, рассеянно, но ловко начал расчесывать волосы. Поэтому наблюдавшей за ним Порции вдруг приоткрылся доселе невиданный мир оставшегося наедине с самим собой мужчины, суровая вдумчивость, с которой он совершал свой туалет. Сам того не осознавая, он яснее ясного дал ей понять, что намерен всегда жить один. Сложив гребни вместе, он бросил их на стол с таким стуком, что оба – и майор, и Порция – вздрогнули.

– Не сомневаюсь, что вы будете готовить, – сказал он. – Я всеми руками за. Но еще нескоро и, боюсь, не для меня.

– Наверное, мне не стоило вас спрашивать, – сказала Порция не растерянно, а, скорее, задумчиво.

– Я весьма польщен, – признался он. – По правде сказать, вы здорово меня приободрили. Но вы слишком хорошо думаете обо мне и слишком мало о том, что я пытаюсь вам сказать. А я напоследок снова попрошу вас вот о чем: выкиньте вы это все из головы и поезжайте домой. – Он даже не осмеливался взглянуть в сторону кровати, с которой не доносилось ни единого звука. – Я не говорю, что это лучший выход, просто этот выход – единственный.

Порция сложила руки поверх покрывала – своего последнего укрытия, – крепко-накрепко прижав его к груди.

– Ничего хорошего из этого не выйдет, майор. Они даже не будут знать, что сказать.

– Что ж, а мы посмотрим, что они все-таки скажут. Почему бы не дать им такую возможность? – Майор помолчал, пожевал верхнюю губу под усами и прибавил: – Я, разумеется, поеду с вами.

– Но я же вижу, что вам этого не хочется. Почему?

– Не хочу появиться там вот так, ни с того ни с сего – да еще и с вами, после того, как они уже столько времени за вас волнуются. Нужно телефонировать… Кстати, – продолжил он, – они ведь могут и полицию вызвать, и пожарников.

– Ну, раз уж вы так настаиваете, то можете сказать, что я у вас. Но, прошу вас, ни в коем случае не говорите, что я к ним вернусь. Это уже будет зависеть…

– А, будет, вот как? И от чего же?

– От того, как они поступят.

– В общем, позвольте мне сообщить им, что с вами все в порядке.

Ничего не отвечая, она отвернулась и подложила ладонь под щеку. В своей отстраненности она словно перестала быть женщиной, превратившись в кого-то вроде ребенка из елизаветинской пьесы – детей там вечно кто-нибудь выводит на сцену и потом уводит, они почти ничего не говорят и их неминуемая трагическая судьба укладывается в одну реплику; само их существование, весь их взгляд на мир целиком пронизаны нереальностью. Но тело ее сейчас казалось предметом, который долго носило по волнам и на миг, по капризу течения, прибило к берегу, но вскоре он снова понесется, закрутится в безжалостном потоке. Майор взял ее шляпку и повесил на столбик в изножье кровати. Заметив это, она спросила:

– Вы ведь вернетесь, после того как им позвоните?

– А вы ведь будете умницей и меня дождетесь?

– Если вы вернетесь, дождусь.

– А я скажу им, что вы здесь.

– И расскажете, как они поступят.

Он еще раз оглядел сумеречную комнату с ее новой обитательницей, потом вышел, закрыл дверь, принялся спускаться к телефону – по-прежнему шагал как лунатик, только чуть быстрее, словно его подгонял дурной сон, от которого никак не очнуться. Спускаясь пролет за пролетом, он все видел ее лицо на подушке и точно сквозь сон осознавал, сколь неглубока оказалась его мудрость. Наши пристрастия – давайте назовем их так, – наши привязанности столь инстинктивны, что мы почти не подозреваем об их существовании; только когда ими поступаются или, хуже того, когда ими поступаемся мы, вот тогда мы в полной мере и осознаем всю их силу. Предательство это означает конец внутренней жизни, без которой повседневность обращается либо в жуть, либо в бессмыслицу. Где-то в глубине души вдруг напрочь исчезает таинственный пейзаж, казавшийся бескрайним, и чудится, что у тебя навсегда отобрали эту бескрайность, что нигде, ни на одной улице ты не уловишь и смутного воспоминания о нем.