Борис Могильнер - Березонька

Полевая кухня, тарахтя по дороге высокими колесами, двигалась к огневым позициям. Вдруг раздался испуганный голос радиста.

— Так и знал… Чувствовал я, — взвизгивает он, срывая с себя наушники, подбегает к Давиду Исаевичу: — Получил… Только что… Приказано отступить… Что ж это такое, а?

Давид Исаевич строго посмотрел на радиста:

— Смирно! Разве забыли, как надо докладывать? Оправьте пилотку, она съехала у вас на затылок! Я слушаю вас.

— Командир бригады срочно приказал перейти на другой берег Терека и создать там линию обороны!

Радист старался все высказать ясно и понятно, но язык плохо его слушался, он словно бы примерз к небу, и думал радист о Давиде Исаевиче очень нехорошо: «Ему нипочем то, что отступаем, служаке несчастному. Вон побрился, чистенький. Лишь бы форма соблюдалась, пилотка набекрень — в такую минуту…»

Давид Исаевич приказал радисту продолжать исполнение своих обязанностей и заметил:

— Ремень! Ремень подтяните!

Начал накрапывать дождик — откуда он взялся? Облаков-то вроде и не видно. Но приказ получен — надо выполнять. Эмоции эмоциями, а командир не имеет права поддаваться чувствам. Надо выполнять свой долг с холодным рассудком. Давид Исаевич напялил на себя плащ-палатку, задержался на мосту через Терек, — батарея уже начала передислокацию.

— Опять отходим, товарищ командир? — боец посмотрел на Давида Исаевича.

— Зачем же? Позиции меняем.

— Слишком часто меняем мы их.

— Сверху виднее.

— Новые позиции, значит, лучше?

— Непременно!

И снова, ругая при этом дождь и ветер, каменистый грунт и твердые корневища, не забывая и помянуть проклятых фрицев, батарейцы к рассвету заняли указанные рубежи.

Подремать себе Давид Исаевич разрешил совсем немного — около часа. Потом он присел к свежевыструганному столику в своей новой землянке и задумался. Орудия нацелены на основное направление, откуда, вероятнее всего, немцы могут появиться. Исходные данные для ведения огня определены. Все-таки стоит приготовить дополнительные ориентиры. Война в горах особая по своим трудностям, метеорологическим условиям. Да еще в таких высоких горах, как Кавказские.

Давид Исаевич стремительно приподнялся.

— Батарея — внимание! — приказал он телефонисту передать указания во все взводы.

Давид Исаевич работал минут десять — пятнадцать, пока не выяснил все ориентиры, какие необходимы для ведения уничтожающего огня.

Но все равно большой радости это Давиду Исаевичу не принесло, ощущение тяжести на сердце не покинуло его. Конечно, эмоции — обязательная принадлежность человеческого характера. Но позволить им взять верх над разумом — значит обречь дело на неудачу. Он оглянулся со своей вышины в направлении города Орджоникидзе, где время от времени вспыхивали осветительные ракеты. «Ну ладно, сюда нас переставили, — размышлял он. — Чтобы хоть дальше ползти не пришлось…»

Утром на батарею пришло известие, что всей армии, действующей на этом участке фронта, присвоено звание гвардейской. Новость обогнала вражеское наступление минут на десять, не более, потому-то артиллеристы не успели даже порадоваться как следует своему празднику.

Немецкие мотоциклисты подъехали к берегу Терека с пулеметной трескотней, но сопротивления не получили. Мост через Терек стоял невредимый — таково было распоряжение: ни в коем случае не рушить его, оставить целым. Возможно, командование хотело этим подчеркнуть, что отступление чисто тактическое, что приобрели лучшие, на высотах, позиции. Вражеские разведчики остались у берега — на мост не въезжали и назад не откатывались. «Принюхиваются», — злорадно думал Давид Исаевич, рассматривая в бинокль непрошеных гостей.

Наш берег молчит. Нет приказа стрелять. Давид Исаевич думал: одно слово, один приказ — и от этих мотоциклистов останется мокрое место. Давид Исаевич вдруг вспомнил, как он и Дуся, молодые наивные студенты, прислонившись друг к другу, сидели на верхней галерке в Казанском оперном театре и восторженно смотрели в оркестровую яму, где на каком-то пьедесталике стоял дирижер во фраке — волосы взъерошены, в руках палочка. И все зависело от этого мага: взмахнет палочкой — оркестр оживет, встрепенется арфа, нежно отзовутся скрипки, заголосят фаготы и флейты, барабан заслонит тихий говор виолончели и все насквозь пронзит звонкая молния трубы… Но дирижер не спешил, чего-то ждал… Чего он ждал? Давид Исаевич сейчас, как тот дирижер, тоже стоял на своем наблюдательном пункте, но не во фраке, а в шинели. Казанский тот дирижер властвовал над звуками, он же, Давид Исаевич, облечен более высокими полномочиями — он имел дело не со звуками, в его руках человеческие жизни.