Борис Могильнер - Березонька

Клара Борисовна вдруг отвернулась от соседки по палате. Она силилась что-то выговорить, но не могла, всхлипнула, зарыдала, как тогда, в юности, много-много лет тому назад, когда женщины распустили ее волосы и каждая подходила к ней, чтобы прикоснуться к ее распущенным кудрям, прощалась — завтра их уже не будет. Завтра их остригут, как и у всякой замужней женщины. И, как тогда гости на свадьбе, теперь соседки Клары Борисовны по палате расплакались вместе с нею.

Когда раввин подал Егудо большой шелковый платок, которым жених должен покрыть голову невесты, Егудо словно окаменел. Потом он признался: не узнал ее. Его тогдашний испуг навеки засел в сердце. Сама она тоже была изрядно растеряна. Как проходят свадьбы, для нее секретом не было. Но самой пережить — это совсем иное дело. Со стороны-то интересно смотреть, как женщины целуются с невестой, как они расплетают у нее косу, вытаскивают из волос шпильки, слушать, как они шепчут всевозможные пожелания:

— Чтоб ты порядочная жена была!

— Набожная и честная!

— Сколько пальцев на руке, столько детей народи…

И вот бадхн встает на стуле и, возвышаясь над гостями, декламирует:

Невеста вслушивается в печальную песню бадхна, и все вокруг плывет, словно в тумане. Она не должна, не имеет права наблюдать, как усаживают жениха. Шелковый платок, который только что вложил в его руки раввин, ослепил ее. Словно ей предстоит с этого мгновения вслепую жить, слепо быть преданной и верной мужу, слепо верить ему, слепо терпеть… Вполне возможно, что еврейские семьи потому и слыли такими прочными, что еврейские женщины слепо верили своим мужчинам.

— Мне думается, что и нынче еврейские семьи прочные, — глубоко вздохнула молодая соседка.

— Ох, не знаю, — говорит Клара Борисовна задумчиво. — Все перемешалось. Сын мой свадьбу не справлял и разрешения на брак не испрашивал…

— Почему так?

— Наверно, моя вина.

— Вы злая свекровь?

— Упаси бог. Дура я. Не более того. И это не могу простить себе.

Много лет Клара Борисовна думала, а иногда и вслух говорила меж своих родных, что на ее свадьбе все ей пожелали, кроме хорошей невестки. Поздно она поняла, как была не права. Никаких грехов на Дусю не повесишь, хоть лезь из кожи вон. За одно лишь то, что она всю войну ждала Давида и потом — пока он валил лес, ее надо носить на руках.

Старшая соседка, не сдержавшись, вмешалась в рассуждения Клары Борисовны.

— Редко когда невестка нравится свекрови.

Тишина вновь вползла в палату. И в этой тишине каждая из трех женщин вдруг ощутила, как, в сущности, они одиноки.

Но на земле полного одиночества нет. Все, что с человеком происходило, остается с ним, и каждый раз, желает он того или нет, вырываются изнутри гулкие звуки тех водоворотов, которые несли его когда-то.

Клара Борисовна почувствовала приближение очередного приступа боли, но не в силах была вырваться из плена воспоминаний. Она сызнова ощутила себя ослепленной, как тогда, когда Егудо, преодолевая смущение, накинул на ее голову шелковый платок. Хайчик успела заметить, что на Егудо обрушился снегопад из цветных бумажных лепестков, мелких-мелких, как хмель. До ее слуха донесся сипловатый голос:

— Женщины, благословите жениха!

И бабы отвечают хором, многоголосо:

— Пусть господь благословит дни его, чтоб он не брал взаймы…

Весь путь под гору от отцовского дома до синагоги, где уже была сооружена хупэ— четыре высокие палки и плюшевый балдахин над ними, — весь этот долгий путь ее, Хайчик, вели под руки. За правый локоть ее держал товарищ отца — водовоз. Пока музыканты играли медленные грустные мелодии — скрипач на свой лад, кларнетист — особенно жалостливо, контрабасист — вздыхая, а трубач — пронзительно, — пока звучала музыка, водовоз шагал возле невесты молча. Но в небольшие перерывы, когда музыканты умолкали, он шептал невесте одно и то же: пусть она запомнит, если ей хочется верховодить в семье, пусть непременно под плюшевым балдахином хупэнаступит ногой на штиблет жениха — это старый верный способ, все невесты стараются так сделать.

Но Хайчик была так возбуждена, так заворожена тем, что происходит с нею и вокруг нее, что, дойдя до синагоги, начисто забыла про дружелюбный совет водовоза. А может быть, оттого она не воспользовалась рекомендацией водовоза, что во дворе синагоги, когда места по правую и левую руку невесты заняли, как это опять же предписывают обычаи, отец с матерью, платок на голове Хайчик немного приспустился и она увидела растерянное, красное лицо своего жениха. Верхняя губа его дрожала, большие капли пота катились по черным, коротко остриженным усикам. Застав своего Егудо в таком замешательстве, Хайчик осердилась на водовоза: нет и нет, Егудо она плохого никогда не сделает — на ногу не наступит ему ни в коем случае. Потом она никогда не жалела об этом. Верховодить в семье Егудо не стремился, хозяйничать ей не мешал. Правда, за пасхальным праздничным столом главное место занимал он и правил пасхальной трапезой — сейдэром — он.