Дэвид Эберсхоф - Девушка из Дании

Медсестра, которую Лили не узнала, ворвалась в комнату. Медсестра была усатой и полногрудой. Она закричала:

- Чем я могу вам помочь?!

Медсестра подтолкнула Лили к стопке подушек.

Лили казалось, что ее крики принадлежат кому-то другому. На мгновение Лили подумала, что, может быть, это призрак Эйнара кричит внутри нее. Это была ужасная мысль. Она опустила голову на подушки и закрыла глаза. Но она все еще кричала, не в силах ничего с собой поделать. Ее губы потрескались и покрылись коркой в уголках, а язык превратился в тонкую сухую полоску.

- Что случилось?! - спрашивала медсестра. Казалось, она только делает вид, что обеспокоена, и видела подобное уже много раз. Медсестра была молода. Ожерелье из стеклянных бусин врезалось ей в горло. Лили посмотрела на медсестру, на ее горло, наполненное плотью, которое почти спрятало ожерелье, и подумала, что, может быть, она видела эту медсестру раньше. Линия тонких волос над ее губой - это было ей знакомо, - и грудь, растягивающая нагрудник передника.

- Вам нельзя двигаться, - проговорила медсестра, - это только ухудшит ситуацию. Постарайтесь успокоиться.

Медсестра поднесла зеленую резиновую маску к лицу Лили. Краем глаза Лили увидела, как медсестра поворачивает сопло аппарата и выпускает эфир. И Лили поняла, что раньше уже встречалась с этой медсестрой.

Она плохо помнила, как снова проснулась от крика. Затем вбежавшая медсестра нависла грудью над Лили, измеряя ее температуру. Происходила переналадка веревок через ноги Лили, и стеклянная палочка термометра скользнула под ее язык. Все это было раньше. Особенно конус зеленой резиновой маски, плотно прилегающий к лицу Лили, словно одна из фабрик на Эльбе, где дымовые трубы с огненным ободком изрыгали черную испарину пластмассы и резины, отливая маску специально для Лили.

***

Прошло несколько недель, прежде чем Лили перестала чувствовать боли, и профессор Болк уменьшил дозы эфира. Медсестра по имени Ханна отцепила мешки с песком, освободив ноги Лили. Они стали настолько худыми и синими, что Лили не могла ходить по коридору, но могла сидеть час или два каждое утро перед ежедневной инъекцией морфия, которая погружалась в ее руку глубоким укусом осы.

Медсестра Ханна привезла Лили в зимний сад. Там она оставила Лили отдыхать, оставив инвалидное кресло возле окна и горшка с папоротником. Наступил май. Снаружи стояли сморщенные и полные рододендроны. Вдоль стены лаборатории Болка, в слое почвы и компоста, тюльпаны тянулись к солнцу.

Лили наблюдала за сплетнями беременных девушек на лужайке с одуванчиками. Солнце светило на их белые шеи. С конца зимы в клинике появились новые девушки. Лили думала, что здесь всегда будут новые девушки, которые будут потягивать чай и натягивать одеяло на слабые колени под синим больничным халатом и подушечками марли с йодной начинкой. Урсулы больше не было в клинике, и это опечалило Лили. Но она слишком устала и слишком расслабилась от наркотиков, чтобы думать об этом дальше. Лишь однажды она спросила фрау Кребс об Урсуле. Фрау Кребс переложила подушки Лили, и сказала:

- Не беспокойся о ней. Теперь все в порядке.

Герда могла посещать Лили только на несколько часов каждый день. Правило, установленное профессором Болком и оглашенное металлическим голосом фрау Кребс, запрещало посетителям приходить по утрам и вечерам. Это было время, когда девочки из клиники должны были находиться одни, но в обществе друг друга, словно их положение и проблемы были печатью товарищества, которую не могли разделить посторонние.

Герда посещала Лили сразу после обеда, когда на ее губах все еще виднелись пятна картофельного супа. Она оставалась до позднего вечера, пока тени не удлинялись, а голова Лили не ложилась ей грудь.

Каждый день Лили с нетерпением ждала, когда Герда войдет в застекленный зимний сад. Зачастую большой букет цветов - сначала хонкилы, затем, по мере наступления весны, львиный зев и розовые пионы, - скрывал лицо Герды, когда она появлялась в дверях. Лили терпеливо ждала в своем плетеном инвалидном кресле, слушая стук ее обуви по плиточному полу. Часто другие девушки шептались о Герде («Кто такая эта высокая американка с великолепными длинными волосами?»), и эти разговоры и воздушные голоса девочек, чьи груди ежедневно наполнялись молоком, радовали Лили.

- Как только мы вытащим тебя отсюда, - говорила Герда, устраиваясь на кресле и укладывая ноги на длинную белую подушку, - я отвезу тебя прямо в Копенгаген и дам тебе осмотреться.