Дэвид Эберсхоф - Девушка из Дании

- Я беспокоюсь, что могу их разочаровать, - сказал Тедди о своих родителях, которые жили в своем маленьком домике, где стены покрывали трещины, достаточно широкие для ветра. Яма в земле была толщиной с бедро, и ее окружал деревянный настил. Тедди обмакнул палец в чашку с грязью, которую поднимали со дна ямы при помощи веревки. Они рассматривали глину, открыв рты. Тедди посмотрел на Карлайла так, словно ожидал его приезда только потому, что Карлайл учился в Стэнфорде и мог разглядеть что-то особенное в чашке черной почвы.

- Как ты думаешь, есть ли там масло? - спросил Тедди.

Посмотрев на дуб на краю клубничного поля, а затем на чистое небо, Карлайл ответил:

- Я не вполне уверен.

Они пробыли возле ямы полчаса, стоя на закате, пока ветер вздымал пыль и швырял ее на лодыжки. Небо потускнело, появились сверкающие звезды.

- Пошли, - сказал Тедди, и Карлайл, который ни разу не обвинил Тедди Кросса во всем, что случилось с Гердой, отозвался:

- Хорошо.

Тедди пошел к грузовику, и Карлайл последовал за ним, но наконечник его костыля застрял между деревянными досками настила. Следующее, что он понял, - это то, что его больная нога скользнула в колодец, как змея. Он бы рассмеялся тому, как быстро оказался на деревянной платформе, если бы его нога не взорвалась от боли. Тедди услышал крик Карлайла, и бросился обратно к сухому колодцу.

- Ты в порядке? Можешь встать? – спросил он.

Но Карлайл не мог встать. Его нога застряла в яме. Тедди принялся срывать доски ломом. Доски поскрипывали и завывали. Койоты в предгорьях тоже завыли, и черная ночь Бейкерсфилда оживилась звуками и тихим плачем Карлайла в свое плечо. Прошел час, прежде чем он был освобожден, обнажив сломанную в голени ногу. Крови не было, но кожа становилась темнее сливы. Тедди помог Карлайлу сесть в грузовик, а затем повел автомобиль в ночи на запад, по широкому краю долины, где поля земляники сменялись листьями красного салата, виноградниками и садами пекана, а затем дорога шла через горы и в Санта-Барбару.

Была уже почти полночь, когда доктор с моноклем загипсовал ногу Карлайла, и ночная медсестра с ржаво-красными волосами окунала полоски марли в ванну с гипсом. Почти на рассвете Тедди и Карлайл вернулись к бамбуковой тени испанского дома. Они измотались и наконец добрались до дома. Герда все еще спала.

- Спит с тех пор, как ты ушел, - сказала Акико, чьи глаза были такими же черными, как воспаленная кожа на голени Карлайла.

Проснувшись, Герда была слишком подавлена тошнотой, чтобы заметить гипс на ноге Карлайла. Гипс был настолько несуразен, что оставлял небольшие пятна пыли везде, куда наступал Карлайл. Герда заметила эту пыль, протирая ее с пола и с интересом недоумевая, откуда она взялась на подушке оттоманки. Она знала, что Карлайл поранился, но не придала этому значения.

- О, я в порядке, - доложил Карлайл. На этом Герда и успокоилась, потому что единственное слово, которым она могла описать свое состояние, было «отравлено». Она лишь взглянула на Тедди и Карлайла, и закатила глаза.

Когда началось лето, и ртуть в термометрах достигла 110 градусов, а Герда наконец родила, Карлайлу сняли гипс. Ребенок родился мертвым, но нога Карлайл выглядела здоровее, чем когда-либо с того самого дня, когда ему и Герде исполнилось по шесть лет. В ноге все еще оставалось немного боли, но Карлайл больше не нуждался в костылях. Он мог дойти прямо до своей спальни - гостиной испанского дома, - не держась за перила.

- Это единственный плюс, который удалось извлечь из жизни в Бейкерсфилде, - иногда говорила Герда.

В оставшейся части их брака Герда думала о Тедди Кроссе как о человеке, способном на чудеса. Увидев однажды, как он сосредоточенно сжал губы, Герда подумала, что он способен на все, что угодно.

Но когда Лили сказала то же самое о профессоре Болке, Герда посмотрела на Эльбу. Она пересчитала лодки, девушек на лужайке, и сказала:

- Посмотрим.

*Земперопер - Оперный Театр Земпера в Дрездене.

*Зигфрид и Брунгильда - герои третьей оперы Р.Вагнера из тетралогии “Кольцо Нибелунгов”.

Глава 23

Лили проснулась от собственного крика. Она не знала, как долго спала, но чувствовала, как морфий покрыл ее мозг. Ее веки стали слишком тяжелыми, чтобы поднять их.

Ее крики были настолько громкими, что даже сама Лили чувствовала, как они прорезаются в коридоры Муниципальной женской клиники, извиваясь по спинам медсестер и по растянувшейся коже на животах беременных девушек. Нижняя половина ее тела горела от боли. Если бы у нее хватило сил, Лили бы подняла голову чтобы посмотреть и убедиться, что низ ее живота пылает огнем, выпекая кости в тазу. Ей показалось, что она взлетела над кроватью и смотрит на себя сверху вниз. Тело маленькой Лили, рассеченное профессором Болком, лежало под одеялом. Ее руки раскинуты внутренней стороной запястий вверх, а обнаженная кожа на них бледно-зеленая. Сплетенные из итальянской конопли веревки перекрестили ее ноги, а на концах болтались мешки с песком. С каждой стороны кровати свисало по четыре мешка, связанных толстой веревкой и удерживавших ноги Лили от метаний.