Маруша Кресе - Страшно ли мне?

Слезы счастья и облегчения, слезы страдания. Когда же все это закончится? И что потом? Партшкола? Жизнь? Матерь божья.

Мы слушаем делегатов с разных концов страны, слушаем рассказы о победах, потерях, сожженных деревнях, взорванных мостах. Истории о зверствах, о геройстве, о погибших, о людях, скрывающихся с детьми и ранеными по пещерам высоко в горах. Рассказы об обещанной помощи союзников и миллионах погибших русских. Но сейчас Красная Армия уже в Польше, а американцы во Франции. Франция. Учительница французского. Увижу ли я когда-нибудь Париж? Миллионы евреев. Слушаю. Море. Поеду на море.

В кино я была всего раз, перед войной. Тайком. Дома признаться побоялась. Отец наверняка опять читал бы мне нотацию о моей лени. Кино. Белая сирень. Было чудесно. Так бы сидела там и смотрела. Даже на пустой экран. И сейчас мне опять кажется, что я смотрю фильм. Какой? Чей? Кто режиссер? И какой будет финал? И когда? Смотрю на нас, сидящих под деревьями где-то далеко от населенных мест, оборванных, голодных, очерствевших. С отметиной войны на всю жизнь. Никто понятия не имеет, что будет, и почти каждый озабочен судьбой своих родных. Месяцы и месяцы неизвестности. Ведем счет друзьям, оставшимся в живых, цепляемся друг за друга, как сумасшедшие, рады любой крошечной хорошей новости, которая к тому же, так или иначе, устаревает. Но в нашем воображении она свежая и правдивая.

Вижу, как он зачарованно слушает. И кивает. О чем он сейчас думает? О Боснии молчит. Слова не вытянешь. Вообще ничего. И те, кто с ним был, тоже молчат о своем долгом пути. Что же там произошло? Но он хороший командир. Действительно хороший. Только иногда бывает безрассудно храбрым.

«Знаешь, мне нечего терять, — сказал он мне как-то после боя. — Лучше я потеряю еще и себя, чем опять буду кому-то подчиняться».

Он хоть раз в жизни кому-то подчинялся? Стараюсь слушать. Но получается плохо. Вдруг перед глазами появляются лица моих учителей из гимназии. Постепенно восстанавливаю в памяти их рассказы и начинаю понимать то, что они пытались нам сказать. Мы тогда часто чувствовали себя отверженными, потому что со всей Словении к нам ссылали политически неблагонадежных учителей. Благодаря им некоторые из нас познакомились с запрещенной левой литературой. Нет, не некоторые. Многие. Сейчас, здесь в лесу я понимаю, что эта наша гимназическая история была счастьем. Счастьем? Счастливой случайностью? Не случайностью.

«Тито, партия! Тито, партия!» Мара поднимает мою руку.

«Поднимай, поднимай!» — она почти кричит.

«Зачем?»

«Спрашивают, кто вступает в партию. Ты вступаешь, разумеется», — говорит она и поднимает мою руку. Мария? Наверное, и она где-то в Боснии поднимает руку и скандирует: «Тито, партия!» Вот если бы она была здесь. Закрываю глаза и вижу лица моих учителей, они кивают. Некоторые улыбаются, мол, теперь ты понимаешь. Поднимаю другую руку и произношу: «Тито, партия». Терпеть не могу свой голос, когда кричу.

Смотрю на них. Все встают и поют «Гей, бригады!» [6] Словенский партизанский гимн. Впервые прозвучал в сентябре 1943 г. Стихи Матея Бора, музыка Франце Штурма. Не могу сдержать слез. Смотрю в пол. Янез играет на гармони.

Когда итальянцы капитулировали, мы все вздохнули свободнее. Без «макаронников» будет легче, мы говорили. Кто бы мог подумать, что фрицев, как деревьев в лесу. Мне кажется, что с каждым днем их все больше. И наших, которые к ним присоединяются.

«Мы защищаем свой дом», — говорят они. Смешные. Есть ли в этом вообще какая-то логика? Защищаю свой дом, чтобы он стал швабским. А нас обзывают «красными дьяволами».

Недавно она откуда-то принесла книгу.

«Будет затишье — почитаешь».

«Война и мир». Толстой. Начал листать. Кто бы мог подумать, что она так хорошо меня знает. Бегство, засады, предательство. Командиры и генералы. Пехота. Казаки. Пушки. Защищать родину и жертвовать собой. Иллюзия. Ночь и мороз. Голод и любовь.

Бывает, мне удается тайком прочитать страницу-другую. Лишь бы никто не увидел. А то засмеют. Все, кроме нее. Как-то раз, когда поехал верхом в штаб, читал, сидя в седле. Доверился коню и не следил, по какой дороге еду. И удачно добрался. Не знаю, наступит ли время, когда, лежа на животе под деревом, я прочитаю от корки до корки «Войну и мир». А потом еще раз. Возможно, еще.

Если бы я верил в бога, то в тот момент был бы уверен, что меня уже нет в живых. Нас теснили со всех сторон. Нет времени на мертвых, на могилы. Раненые просят их добить, чтобы не быть нам в тягость. Женщины и дети бегут из окрестных деревень. Старики остаются дома. Лошади разбежались, ветер гонит свинцовые тучи.