Язмурад Мамедиев - Родная земля

Его не узнать было, когда вернулся он в поселок. Был хмур, молчалив. Стал работать в только что созданном колхозе, который назывался как бы в назидание ему за прошлое — «Сынпы гореш» [16] Сынпы гореш — классовая борьба. .

Грамотных людей было мало, и Батыра решили избрать председателем колхоза. А когда произошла та история с переписью скота, ом занял освободившееся место председателя сельсовета. Батыр старался, недосыпал, хотел сделать все как можно лучше. Он постоянно сдерживал себя, когда имел дело с баями, но подчас срывался, и если бы не Юрин, мог бы наломать дров.

О прошлом он не любил вспоминать, и, может быть, поэтому избегал встреч с Мерданом. А, может, не мог простить ему того дня, когда младший брат осмелился поднять оружие на старшего.

Батыр похоронил прошлое. А оно шло за ним по пятам в образе лихого человека Карабая. И вела его по безлюдным степным тропам «ар алмак» — кровная месть.

Овцы устали, истомились от жажды, жалобно блеяли. Но колодец был уже близко, и Керим громкими окриками подгонял их. По сухой земле глухо, вразнобой били копыта. Собаки, злобно рыча, скалили зубы на отстающих, и те начинали трусить за топочущей, гнусаво стонущей, пылящей по степи отарой.

Колодец был обложен камнями, сверху прилажен блок, и верблюд понуро ходил взад-вперед, поднимая из глубины воду. Мокрое кожаное ведро подхватывал один из чолуков, опрокидывал в продолговатое нова [17] Нова — своеобразное корыто, из которого пьют овцы. , у которого месили грязь, толкались, оттесняя одна другую, овцы, — и снова бросал в темную, прохладную бездну колодца. Животные пили жадно, и только насытившись неохотно отходили, а к воде с воплями отчаянно рвались жаждущие, и шум стоял вокруг колодца неимоверный.

Керим посматривал на водопой издали, — там могли справиться присланные в помощь ребята, а он предпочитал заняться более приятным делом — чаем. Вода в темных тунче, поставленных прямо на пылающие саксаульные головешки, уже закипала, и Керим, сидя на запыленной, потертой кошме, размотал портянки и с удовольствием почесывал натруженные ноги. Грязь забивалась под ногти, на обнаженных икрах оставались светлые, тающие, как дымный след, полосы, кожа зудела — и это было приятно. Керим улыбался, ожесточенно работая руками.

— Был такой случай, — услышал он позади себя насмешливый голос Чары. — Один чабан предавался такому же занятию — и так увлекся, что волки поели всех овец.

Керим перестал чесаться, опустил закатанные до колен штанины.

— Это у него не было такого замечательного помощника, как ты, — буркнул он.

Чары присел рядом, посмотрел на него с притворным участием:

— Что ж ты перестал?.. Я же знаю, что чесание успокаивает нервы, укрепляет кожу. Вот мне рассказывали…

Керим увидел его плутоватые глаза и поспешно сказал:

— Ты лучше займись чорбой [18] Чорба — суп. . Ребята устанут, а чем кормить их?

— Казан уже на огне — сам видишь, — возразил Чары. — Чего же придираешься? Если я взялся, — все будет сделано на славу.

— Ох, и любишь хвалиться, — вздохнул Керим. — А меня вот беспокоит, почему хозяева не жалуют: весна на исходе, ягнята уже ярками становятся, а их все нет. Бывало, едва окот начнется — они тут как тут, во все глаза глядят, чтобы ни одного ягненка не потерять. Женщины доят овец, масло сбивают… А теперь…

Он посмотрел в сизую предвечернюю степь, словно хотел разглядеть, что делается там, за горизонтом, в далеком поселке.

Чары подбросил сучьев в огонь, сказал беззаботно:

— Ай, нам-то что? Какое тебе дело, заполнен или нет байский кувшин маслом? Живи себе да радуйся! А нагрянут хозяева — забот только прибавится. Мало тебе их?

— Да я не о том, — сказал Керим. — Может, что случилось, а мы и не знаем…

Чары хитро сощурил шельмовские глаза.

— Ох и хитер! «Женщины масло сбивают»…

Керим покосился на него боязливо — опять что-то затевает, ему бы только посмеяться.

— Конечно, — болтал Чары, — я понимаю, скучно тебе — весна, а вокруг одни овцы, если не считать меня. Верно?

— Некогда нам здесь скучать, — быстро сказал Керим. — Работы хватает. И ты бы занялся делом…

Но Чары подвинулся к нему и сказал шепотом и с оглядкой, хотя поблизости никого не было:

— Плюнь ты на это дело, Керим-джан, да поезжай. А мы сами управимся. Думаешь, не понимаю? Я сам, когда родители Айсолтан дали согласие, покой потерял, день не увижу — места себе не нахожу.