Тадеуш Доленга-Мостович - Мир госпожи Малиновской

Он очень обрадовался, когда она приехала. В Ивановке, кроме двух старших теток Богны и с утра до ночи работавшего Мацея Бжостовского, главного владельца фольварка, не было никого, с кем можно было бы перемолвиться хотя бы словечком. Да и они, люди хорошие и простые, оставались слишком заняты повседневными делами, чтобы разговор с ними мог радовать профессора. Больше никаких соседей не было. Вокруг раскинулись гигантские просторы земель Погорецкого, который жил отшельником. В Ивановку он заезжал крайне редко, и потребовалось такое событие, как визит Богны, чтобы он время от времени стал к ним заглядывать.

— Постыдился бы ты, Валерий, — шутил профессор. — Кто другой мог бы подумать, что ты влюблен в мою дочь!

— Да хватит уже! — сердился господин Погорецкий.

— Ну, о моем-то существовании ты особо не помнишь.

— Потому что ты скучный. Стал настоящим стариком.

Богну веселили эти перепалки двух ровесников. Господина Погорецкого она ценила и любила, несмотря на его жестковатость и странности, а может именно потому, что под шершавой скорлупой чуяла скрытую боль, обиду или трагедию, не затянувшуюся, несмотря на прошедшие годы, — словно бы глубокую рану, прикрытую мерзким струпом. Погорецкий знал ее с детства, и она хорошо помнила, как уже тогда своим инстинктом маленькой женщины она ощущала разницу в отношении к ней и ко всем остальным, хотя он ни разу об этом не заговорил. Со знакомыми он был полон иронии, женщин ненавидел, арендаторы дрожали перед его гневом и проницательностью, слуг он гонял безжалостно, а к виноватым не знал милосердия. Половина повета жила в страхе перед ним, и всюду его ненавидели. Белорусские селяне не скрывали, что считают его если не самим Антихристом, то по меньшей мере человеком, продавшимся дьяволу. Ведь иначе откуда ему знать, что именно в эту ночь станут вырубать лес на Степановой Горке в доброй миле от Погорцов или что в другую станут ловить рыбу из Лосиного озера?… Никто бы ему не донес, никто на свете, потому что всякое живое существо могло бы только порадоваться его обидам. И все же он появлялся всюду, не спал ночами, ездил по самой оттепели и по бездорожьям — верхом либо на двуколке, всегда один, всегда чуткий и всезнающий. Сразу же он словно нюхом находил спиленные деревья, даже порубленные на мельчайшие поленья, браконьеров узнавал по звуку выстрела, а всякого виноватого — по глазам. Не брали его пули или огонь: как только подпускали тот под фольварк, сразу приносил его нечистый, и под взглядом его угасало все. В старые времена из-за него немало людей отправилось в Сибирь и на каторгу, да и теперь за малейший проступок предавал он людей властям. Не умел прощать.

Мрачный, неуступчивый, мстительный, сидел он в Погорецкой усадьбе, как волк в норе, не пил, не гулял, ни гроша не тратил на развлечения, а гигантские его богатства все росли и росли. Другие банкротились, шли с сумой, гибли; он же ежегодно докупал то фольварк, то участок леса, а то и несколько селянских десятин. Денег в банке не держал: все, что приносили огромные его имения, превращал в золото и прятал в неприступной сокровищнице под своей спальней. О той сокровищнице рассказывали истории самые фантастические, а о содержимом ее ходили легенды. В любом случае, одно было точно известно: когда в 1920 году большевики заняли Погорцы, им пришлось вскрывать сокровищницу динамитом, и якобы забрали они оттуда одиннадцать мешков золота. Сам господин Погорецкий ни словом об этом не вспоминал, но как только военная волна схлынула, появились в Погорцах некие зарубежные ремесленники, которые уехали, лишь когда отстроили сокровищницу. Поговаривали также, что во время наступления большевиков старый хозяин не сбежал, как остальное землячество, а прятался где-то в лесах — и должен был прятаться хорошо, поскольку если встретил в те дни какого-то человека, то все равно что собственную смерть встретил.

Невысокий, коренастый, в крестьянских сапогах с отворотами, в серой домотканой одежде, а зимой просто в кожухе, седой от старости, но здоровый и сильный, с сердитым загорелым лицом, всегда плохо выбритым, он выглядел бы как эконом или староста, если бы не гордый высокий лоб, если бы не черты римского патриция и не большие огненные глаза, пугающие своей печалью.

Именно сквозь эти глаза Богна и заглядывала в глубь души этого деспота, тирана и скупца. Сквозь эти глаза видела в нем некую безграничную боль, нечеловеческое страдание.

Было ей тогда лет десять или двенадцать. Он поднял ее под мышки — радостную и улыбающуюся — и спросил: