Тадеуш Доленга-Мостович - Мир госпожи Малиновской

— Не боишься меня?… Не ненавидишь?…

— Нет, — тряхнула она головой.

— А я ведь плохой, очень плохой!

— Нет… — возразила она и вдруг стала серьезной. — Вы… вы… несчастны.

Тогда он так сильно сдавил ей плечи, что она чуть не вскрикнула от боли, но затем он оглянулся, поставил ее на землю и быстро ушел. Было это у крыльца в Ивановке. Через некоторое время она побежала следом и нашла его в саду. Он стоял, опираясь о дерево, спрятав лицо в ладонях, и весь трясся: плакал.

Это показалось настолько необычным, что она хотела уже бежать домой и звать на помощь. Однако не стала этого делать и потихоньку ушла. Никому, даже ему самому и словечком не обмолвилась об этом случае, но стала с господином Погорецким еще более сердечной и внимательной. Она не спрашивала его о причинах печали, хотя с течением лет их дружба росла и укреплялась. Странная это была дружба: бывало, они не виделись и по году, и дольше, и даже не слали друг другу писем. Богна, еще будучи в пансионе, отправила в Погорцы несколько писем, однако старик оставил их без ответа. Зато не пропускал ни единого ее визита в имение, чтобы тогда раз в два-три дня заглядывать в Ивановку. Он с явной неохотой сносил присутствие прочих, болтал с профессором, посмеиваясь над его уважением к знаниям, но больше разговаривал с Богной, расспрашивая ее обо всем: о жизни и взглядах. Слушал внимательно, говорил же мало, но веско. И в том, что он говорил, она всегда находила некий смысл, глубокие мысли, новые, неожиданные парадоксы и яркие взгляды на действительность. Однако он терпеть не мог дискуссий и не признавал необходимости аргументации. Когда профессор Бжостовский начинал анализировать его «слишком поспешные» утверждения, господин Погорецкий только пожимал плечами.

— Да иди ты к черту со своими объяснениями. Всякий должен уложить это в себе, а если уж открыл рот, значит, уже имеет мнение.

— Или может ошибаться, — ласково улыбался профессор.

— Ну и ладно. Пусть он ошибается. Нет человека, который имел бы право сказать о себе, что он никогда не ошибается.

— Конечно. Потому что все всегда можно проверить: логикой и математикой.

— Тогда дай мне гарантию, что основы нашей логики непоколебимы, что математические догматы не высосаны из пальца, и тогда ударю тебе челом и паду на лице свое. Наука, старый ты гриб, не что иное, как разговор о вещах неопределенных, при этом уверенным тоном. И не морочь мне голову, прошу.

Профессор снисходительно улыбался, а после отъезда Погорецкого говорил:

— Честной Валерий! Еще никто до него не мог победить аподиктичность с эдаким… аподиктизмом [20] Аподиктичный — базирующийся на логической системе доказательств. .

И все же было в рассуждениях Погорецкого нечто, что вдохновляло даже столь спокойного человека, как старый профессор, нечто, что приказывало Богне примерять его взгляды к своей жизни и задумываться над их смыслом. Она знала, что господин Валерий в молодые годы страстно отдавался естествознанию, что и по сей день в Погорецком имении есть огромная библиотека научных трудов и серьезная физико-химическая лаборатория, но знала она также и то, что вот уже несколько десятков лет, то есть со времен того слома в жизни у старика, все это остается запертым, а крыло дворца, в котором находятся библиотека и мастерские, стоит закрытым, с окнами, забитыми досками.

Некогда, будучи в Погорцах, она спросила его, что находится в том крыле.

— Мусор, — ответил он коротко.

И лишь об одной вещи он говорил с большим увлечением: о земле.

— Хозяин из Погорцов к земле жадный, как дьявол к людским душам, — судачили окрест.

И это была правда.

— Если так пойдет и дальше, — шутил Бжостовский, — а ты сам доживешь до мафусаиловых лет, то верю, что Погорцы разрастутся до размеров земного шара. Представляю, с какой меланхолией ты глядишь на луну!.. Пригодилась бы она, верно?

— А и пригодилась бы, — улыбался господин Валерий.

— Интересно, — серьезно спрашивала Богна, — ограничились бы вы нашей планетарной системой, или прочая часть галактики не давала бы вам уснуть?

— Пока что я думаю об Ивановке, — отвечал господин Погорецкий.

— О нет, — трясла головой Богна. — Ивановку мы вам не продадим. По крайней мере, я — свою долю. Хочу сохранить ваше отношение и уважение.

И правда, господин Погорецкий покупал землю у кого только мог, не единожды даже переплачивая, но презирал продающих и ненавидел их от всего сердца. Одной из главных его странностей была убежденность, что земля не может быть предметом торга. В торговле землей он видел источник любого кризиса и упадка обычаев, экономических катастроф, политических и моральных провалов.