Тадеуш Доленга-Мостович - Мир госпожи Малиновской

«Я ведь даю ей… ну эти… указания… тезисы… базовые идеи. А то, что она хорошая хозяйка… Ну, я бы и не женился на неумехе».

А тут он был Богной и правда доволен. Насколько он скучал в ее обществе, все чаще проводя время в клубах и ресторанах, особенно с того момента, как Лола выехала в имение, настолько же любил наблюдать за женой, за тем, как она занимается хозяйством, как принимает гостей. Любое чаепитие, самый скромный ужин или партия в бридж удавались превосходно, а большой прием прошел просто замечательно: шесть столиков для бриджа, несколько десятков танцующих пар, оркестр Бамбергера, пение самой Чарской-Бояновской, ну и ужин из четырех блюд с шампанским и кофейком на семьдесят персон. И все отлично развлекались. А ведь развлекались не первые попавшиеся люди: две княжны, девять графов, три барона, два министра с женами, шесть генералов, руководителей и директоров, несколько литературных знаменитостей, один посол, один епископ. Словом, даже кузен Феликс раскрыл бы рот от удивления. Вся Варшава!

Эварист, сияя, следил за танцующими парами, за чопорными лакеями, разносящими шампанское и крюшон, поглядывал на игроков в бридж, пил с господами возле буфета (на брудершафт с двумя графами и с Денхоффом), выходил на балкон, под которым сверкала шеренга превосходных машин, подсчитывал титулы и миллионы своих гостей и вдохновлялся, чувствуя, как становится все важнее, очутившись в самом центре мира.

В коридоре он на миг остановил Богну и, указав легким движением головы на главный зал, спросил:

— Видишь, как принимает господин Малиновский?

Холм полого сходил к извилистой мелкой речушке, в которой просвечивало желтое дно. Дальше, до самых белых построек Ивановки, тянулись ровные, как стол, луга. Направо и налево широко раскинулись поля пшеницы, волнуясь под ветром, переливаясь аметистом и серебром. На горизонте черной подковой вставала стена леса — Погорецкая пуща.

Был полдень, и до холма, поросшего редкой лещиной, не доносились человеческие голоса, только тихо шелестела листва, а на лугах в разогретом солнцем воздухе звенел хор кузнечиков.

Профессор Бжостовский, тяжело опершись на трость, втягивал приоткрытым ртом пахучий воздух.

— Пшеница цветет, — прошептал он.

Богна, стоя позади, тоже очарованно смотрела на гигантскую арену, на которой в сверкающей ясности, в чистейшей выразительности красок и форм, в спокойствии и неспешности все казалось понятным, дорогим и прекрасным. Простой мир, спокойный и добрый, который лежал перед ней таким, какой он есть на самом деле, с зеленью лугов, лазурью неба, согретый солнцем, шумящий стрекотом насекомых и шелестом лещины, пахнущий медовыми травами, улыбчивый в своем счастье. Далекими и невыразительными в такой тишине стали все печали, страхи, опасения и тревоги. Что они значат для этой земли, буйной зелени, пульсирующей живыми соками, земли родной, богатой, плодородной?… Как же хорошо она чувствовала себя среди этого созревания, как хорошо понимала, что она — целостность и часть этой жизни. Живые соки бурлили и в ней, и в ней росла частичка новой жизни, и в ней шла эта великая мистерия. Была она плодородна, словно эта земля, ждущая урожая, растворяющаяся в тишине, вслушивающаяся в ритм собственной крови.

— Пшеница цветет, — повторил профессор Бжостовский.

— Цветет, папа, — откликнулась она эхом, и на глаза ей навернулись слезы.

Но профессор этого не заметил. Он все еще стоял, неподвижный, худой, высокий, с лицом бледным и прозрачным, устремив вперед взгляд. Ветер легко шевелил края его широкой панамы и свободную чесучовую одежду.

Она смотрела на отца и думала: «Вот жизнь, которая уходит, которая увядает, словно засохшая листва, и оставляет меня и новую жизнь во мне. Что же я такое?… Звено в бесконечной цепи… Сосуд, чья единственная роль — сохранение таинственной искры жизни, сохранение ее до времени, пока она сама не передаст себя дальше…»

— Пойдем уже, — протянул ей руку отец.

— Успеем еще на обед. Может, ты устал?

— Нет. Напротив. Чувствую себя лучше, чем обычно.

Возвращались они с долгой прогулки. С того момента, как Богна приехала в Ивановку, профессор, который месяцами не покидал свою комнату, сам вспомнил о ежедневных походах. Он взбодрился, да и понимал, что состояние Богны требует движения. По-своему он сильно ее любил, а с того времени, как слабое зрение поставило крест на чтении, даже бывал в дурном настроении, когда дочери не оказывалось рядом.