Тадеуш Доленга-Мостович - Мир госпожи Малиновской

Она никогда не унижалась до того, чтобы проверять какие-либо из этих грязных вестей, хотя и на миг не сомневалась, что они правдивы. Уж слишком хорошо она знала Эвариста и умела на него смотреть.

Сперва она решила ждать.

«Это пройдет, должно пройти», — убеждала она себя.

Ни в наименьшей степени она не позволяла ему почувствовать, что догадывается о его изменах. Напротив, много раз случалось, что в ее руки попадали письма, вывалившиеся из его карманов фотографии, порой ему звонили слишком уж чувственные дамы, да и Эварист, похоже, сам не раз хотел раскрыться, — но Богна старалась все это затушевать. Делала вид, что ничего не замечает, что у нее нет ни малейших подозрений, что она счастлива, а невинный флирт мужа считает вещью совершенно естественной и обычной.

Тогда она еще верила в его благородство и добрую волю.

«Пошумит и вернется ко мне, — думала она. — Сам еще будет жалеть о тех обидах, которые мне причинил».

Она тогда боялась, что Эварист пожелает выразить свое раскаяние исповедью и наперед придумывала способы, как бы избежать столь травмирующего для него события.

Однако проходили месяцы, а ожидания Богны не сбывались. Эварист стал у нее без малого гостем. Вечера он всегда проводил вне дома, за исключением четвергов, постоянного дня приемов. Однако эти четверги были величайшим мучением для Богны. Через их дом проходило множество людей, с которыми Эварист завязывал отношения. В их выборе он руководствовался единственным критерием: снобизмом. Прямо-таки на голову становился, чтобы привлечь сюда каждого, кто хотя бы из-за фамилии, богатства или положения что-либо значил в столице. Приемы эти стоили дорого, поскольку Эварист полагал, что надлежит «проставляться». Подавали коктейли, дорогие коньяки и бутерброды с икрой. Играли в бридж (всегда новыми картами) и танцевали. Каждое такое нашествие гуннов заканчивалось далеко за полночь: бесцеремонность гостей Эварист полагал подтверждением своей значимости как хозяина. В городе довольно громко смеялись над этими четвергами; постепенно от них отошли старые знакомые Богны и все, кто был побрезгливее. Но никакие уговоры не помогали. Эварист становился все безапелляционнее и все меньше считался с ее мнением и даже с ней самой. Например, позволял себе такие фокусы, как приводить под утро пьяных мужчин и женщин, «чтобы закончить вечер». Тогда он поднимал на ноги слуг, приказывал подать закуски, позволял запускать граммофон и лупить кулаками в клавиатуру фортепиано. Дом наполнялся диким шумом, в комнату Богны врывались женщины, которых она едва знала или которых не знала вовсе, а когда Богна позже в осторожнейшей форме упрекала Эвариста, он пожимал плечами и удивлялся, что она такими мелочами портит ему настроение. К тому же на приемы по четвергам он начал приглашать тех женщин, с которыми ей изменял.

Это переполнило чашу терпения. Она решила поговорить с ним открыто. Сказала ему все. Пыталась быть спокойной, пыталась обращаться к его разуму. Ждала грубой вспышки и сделала все, чтобы этого не случилось. Эварист тоже выслушал ее спокойно, кивал головой и молчал. Когда она закончила, он встал и развел руками:

— Ха, что же, возможно, ты и права. Но я такой, как есть, и ни для твоего, ни для чьего-то еще спокойствия не изменюсь. Потому у тебя есть выбор: либо приспособиться к образу жизни своего мужа, либо… либо… разведемся.

Произнес он это настолько холодно, настолько равнодушно, что она испугалась.

— Но я люблю тебя, Эв! — прошептала она.

— Ну что ж… хм… В таком случае, к чему вся эта тирада?

— Потому что такая жизнь — это пытка для меня! Разве ты не видишь и не чувствуешь этого, Эв?

— Ты преувеличиваешь. Человек ко всему может привыкнуть, дорогая. Особенно во имя… этой… любви. Ради любви, дорогая, люди и не такое выносят.

— Но Эв, тут ведь речь о тебе. Ты ведешь пустую, бессмысленную, не достойную тебя жизнь. Ты тратишь здоровье, портишь мнение о себе…

— Прости, — перебил ее он, — но какую жизнь я веду, это мое дело. Не тебе меня учить. Благодаря этой моей бессмысленной жизни у меня нынче друзья в высших сферах. У меня отношения, деньги. Я большой господин. Всякий кельнер, всякий шофер, всякий билетер в театре знает, кто таков господин Малиновский. Неужели тебе неприятно, что твой муж сделался одной из популярных персон в Варшаве?… Что люди считаются со мной?… Что я стал кем-то?… Нет, моя дорогая, ты не станешь уже учить меня уму-разуму. Что же касается сплетен об изменах, то скажу тебе — и даю слово чести, — что все это ложь. Хочешь — верь, хочешь — не верь. Я тебя держать не стану. Только прошу об одном: не устраивай мне таких сцен, поскольку у меня есть проблемы поважнее и нет ни времени, ни желания выслушивать их. Говоришь, что любишь меня, а нервы мои поберечь не желаешь.