Александр Кулешов - Белый ветер

— И есть эти основания? — нетерпеливо спросил Левашов.

— Как тебе сказать. Тайны делать не буду, хоть речь и идет о твоей роте. Если обвинение подтвердится, тебе тоже достанется на орехи. Чем я располагаю? Показаниями ребят, актом комиссии, показаниями свидетелей, протоколом осмотра места происшествия, наконец, самим местом происшествия, где я еще не был, но которое, к счастью, сохранилось…

— Что ж ты будешь делать?

— Делать много чего придется, — нахмурив лоб, рассуждал Шуров. — Надо будет всех опросить заново, осмотреть этот склад, его ограждение. Если мальчишки настаивают на своем, надо на фактах убедиться в их правоте, а убедившись, уличить твоего Рудакова в том, что он действительно спал на посту и проморгал эту взрывчатку. Доказать это уликами и припереть его к стенке.

— А если выяснится, что мальчишки наврали?

— Тогда необходимо убедиться в том, что к похищению военные организации и военнослужащие отношения не имеют, и вернуть дело в милицию. — Шуров помолчал. — Но, боюсь, что не получится. Возможно, что виноват все-таки Рудаков, хотя дознаватель и не сумел ничего доказать. Парень он, этот дознаватель, хороший и, безусловно, добросовестный, просто опыта не хватает. И потом то, что вы уезжали на учения, задачу ему не облегчило. Словом, у меня нет к нему претензий. Вот так, друг Левашов, завтра с утра поеду в больницу к ребятам.

Они долго сидели, думая каждый о своем.

«Да, все в жизни компенсируется, — размышлял Левашов. — Так по крайней мере утверждает Цуриков. Не может быть, чтоб абсолютно все шло гладко. Ну что ж, иначе, наверное, скучно было бы жить… Вот в роте чепе — зато появилась Наташа; дело начало вроде бы затихать — от нее нет телеграмм; теперь ясно, что чепе-таки есть, и пренеприятнейшее, — значит, должна быть телеграмма от Наташи. Все в жизни компенсируется».

Он столько раз повторял про себя этот весьма спорный афоризм, что не очень удивился, когда, придя на почту, получил из рук опять повеселевшей телеграфистки маленький бланк.

Он вышел на улицу, не раскрывая телеграммы. Он хотел это сделать, когда будет один, когда на него никто не смотрит. Он ведь не знал, что в телеграмме — счастье, исполнение мечты или гибель всех надежд.

На землю опускался нежный летний вечер. Солнце еще не исчезло за горизонтом. Наступила предвечерняя тишина, и резче звучали в ней крики птиц, детский смех и плач, шуршание автомобильных шин.

Левашов перешел улицу, сел на скамейку в сквере и только тогда, переведя дух несколько раз, распечатал телеграмму.

«Объяснений не будет ни теперь ни потом выезжаю завтра девятнадцатым скорым вагон шесть Наташа».

Он долго сидел на скамейке, не шевелясь, не обращая внимания на прохожих, на начавший свежеть ветерок. Он походил на бегуна, долго готовившегося к олимпийским стартам, получившего после труднейшей борьбы золотую медаль и вдруг обнаружившего, что солнце все так же светит, трава зеленеет, а люди занимаются своими делами.

Он посмотрел на часы и прикинул, сколько остается до прихода поезда. Выходило что-то около сорока часов.

В тот вечер и на следующий день Левашов был рассеян, забыл о чем-то важном, отвечал невпопад. Усмехнувшись, подумал: «Вот оно влияние морального фактора на боеготовность». Только при такой радости полагалось бы находиться в особенно хорошей форме, а тут наоборот — пониженные рефлексы. Странно…

А жизнь роты шла своим чередом. С утра взводы отправлялись на занятия. Солдаты обедали, занимались самоподготовкой, в личное время писали письма.

Запершись в ленинской комнате, лейтенант Гоцелидзе, Букреев и еще двое гвардейцев готовили первый номер фотогазеты.

Постепенно исчезла рассеянность. Левашов окунулся в привычную для него многогранную жизнь роты, из которой его едва не выбило радостное потрясение. Теперь все казалось ему чудесным, удачным, просто замечательным. Газету повесили незадолго до вечерней поверки, и она имела такой успех, что солдаты чуть не опоздали на построение.

Отличные снимки, в том числе цветные, рассказывали о полевом выходе, начиная с посадки в самолет и кончая возвращением в казарму. Здесь были и привалы, и переходы, и комсомольское собрание в лесу. Были и фотошутки, и забавные подписи, и карикатуры. Лейтенант Гоцелидзе сообщил Левашову, что через неделю будет смонтирован фильм и тогда можно устроить торжественную премьеру.

— Мы свой «Экспортфильм» создали, — радостно говорил он. — Понимаете, уже заказчики из других рот появились, просят дать им напрокат. Не знаем только, чем плату брать!