Александр Кулешов - Белый ветер

Комсгрупорги проводили собрания, подводя итоги выполнения соцобязательств, взятых перед учениями.

Немного огорчало, что благодарность роте так и не объявили. Солдаты, впрочем, хоть и слышали краем уха о «деле со взрывчаткой», но быстро забыли о нем, а Рудаков отлично выполнял все задания и, казалось, тоже не думал больше о вопросах дознавателя.

Хмурым оставался один лишь капитан Кузнецов, прекрасно понимавший, что неприятное дело только начинается. Однако он держался как обычно, был строгим, требовательным и скупым на похвалы.

Левашов же частенько теперь поглядывал на часы, считая, сколько осталось до прихода поезда. А работы было невпроворот.

Опять хлопот доставил замкомвзвода Солнцев. На комсомольском собрании «вечный нарушитель» Третьяков взял да и разделал его под орех: груб, ругается, несправедлив, прямо «унтер Пришибеев». И вот этого «унтера Пришибеева» Солнцев никак не мог ему простить. Каждый раз, наказывая Третьякова, а для наказания того всегда были основания, он кричал: «Я вам покажу унтера Пришибеева! Вы у меня отучитесь своих командиров оскорблять!»

Разумеется, Третьяков пожаловался на гонение со стороны старшего сержанта, мстившего, по его словам, за справедливую критику на собрании.

— Вы что же, Солнцев, — строго выговаривал Левашов, — не можете себя в руках держать? Мы уж сколько раз с вами беседовали! Вы замкомвзвода, вам дана большая власть. Как же вы ею пользуетесь?

— А что ж, товарищ гвардии лейтенант, меня, значит, каждый нарушитель унтером будет обзывать, да еще Пришибеевым, а я, значит, молчать должен? Нет, не быть этому. — И старший сержант упрямо мотал головой.

— Вот вы и докажите, что вы не унтер, тем более не Пришибеев, — пряча улыбку, втолковывал Левашов. — Нарушил Третьяков дисциплину — накажите, но при этом разъясните ему причину наказания серьезно, убедительно, спокойно, чтоб и он, и другие поняли, чтоб солдаты на вашей стороне были. А вы начинаете орать да еще прямо заявляете, что расправляетесь с ним за критику. Учтите, комсомольцы посмотрят-посмотрят — да и взыщут с вас по своей, по комсомольской линии.

— Тогда пусть он извинится! — упрямо требовал Солнцев.

— Разве он не прав? Ведь на собрании он столько Примеров привел вашей грубости, несдержанности! И комсомольцы его поддержали. Так?

Солнцев молчал.

— Ну, вот что, старший сержант, я вижу, вы добрый по характеру. И комсомолец активный, и командир хороший. Все у вас есть. Не можете лишь отделаться от одного-единственного недостатка. Говорю вам прямо: не перестанете грубить — поставлю перед командиром роты вопрос о снятии вас с должности. Вы ведь младший командир Советской Армии, а это ко многому обязывает. Подумайте об этом серьезно.

В тот вечер Левашов задержался в роте допоздна. Самый его медлительный, но основательный в делах комсгрупорг Онуфриев ходил с утра расстроенным. В подписи под фотографией, где он авантажно изображался выступающим на том лесном комсомольском собрании, фамилия его была написана с буквы «А».

— Ничего, исправят, — утешил его Левашов. — А что с комнатой боевой славы?

— Порядок, товарищ гвардии лейтенант, — оживился Онуфриев. — Интересная штука получается. — Он помолчал. — Солдат у нас — Горелов, он знаете кто?

— Тот, который в училище хочет? — припомнил Левашов. — Ну, знаю. Он хороший гвардеец.

— Вот то-то и оно. — Онуфриев многозначительно замолчал.

— Так что Горелов, что с ним такое?

— А то, что у него отец генерал, дивизией десантной командует…

— Так это сын того самого Горелова? — удивился Левашов. — А он такой скромный парень, помалкивает об этом. Или говорит?

— То-то, что не говорит, — помолчав, пояснил Онуфриев. — Случайно узнал от ребят. Он, еще когда вас в роте не было, в училище рапорт подал.

Левашов ждал продолжения. Но Онуфриев не торопился.

— Могли спросить сперва, — неожиданно сказал он. — Пишут, что в голову придет. Ануфриев, Онуфриев — им все равно. А это разница…

— Да ладно, чего обижаешься, — Левашов не мог сдержать улыбки. — Исправят. Так что ты мне про Горелова хотел сказать?

— Дед у него… — комсгрупорг опять замолчал.

— У всех деды есть или были.

— У него и дед — генерал…

— Тоже генерал?

— Да. Отец, генерал-майор, дивизией командует. А дед, генерал-лейтенант, на пенсии. И оба — десантники.

— Ох! Ну, знаешь, Онуфриев, ты пока главное выскажешь, уже Горелов-третий генералом станет. Так бы и говорил, что в твоем взводе — представитель замечательной семьи. Это ж надо! — восхищался Левашов. — Три поколения десантников. И я только сейчас об этом узнаю. Пристыдил ты меня…