Валерия Шубина - Мода на короля Умберто

Однако Новожилов не собирался спорить. И он верил в разум, но как человек, который сталкивается со злом на узкой тропе, который знает, какого калибра у него пули и какие следы оно оставляет на месте преступления. И сидящий напротив Москалев был далек от Новожилова не потому, что сиял чистотой, — секретарь застревал в дорожной грязи и почаще директора, — а потому, что чего-то не понимал.

— Так что никто не посягает на пахотные земли, — хмуро говорит Новожилов. — Да и зачем? Повсюду есть участки, которые лучше оставить для диких животных. Разные обрезки, клочки, топи… Проку от них ни на грош, а зверью — в самый раз.

— Вот и плохо, что ни на грош, — замечает секретарь, подозревая Новожилова в желании вырвать для зверей и птиц что-то неположенное. Ведь предупредили же секретаря, что диких животных директор любит больше, чем одностаничников.

«Да он совсем зеленый, — думает Новожилов. — Птенец! — И в кончиках пальцев словно бы ощущает нежный пух. — Вот и рассуждает как типичный аграрий, который хоть на лысине готов сеять пшеницу».

И, кивнув на карту района, спрашивает, уже как старший младшего, — снисходительно и терпеливо:

— Что можно посеять, например, на склоне, где смыта почва? Или в овраге?.. А животным тут благодать. Они облюбуют местечко, и надо, чтобы никто им не мешал. — Новожилов поднимается к карте: — Смотрите! Живые изгороди, окраины полей, ряды кустарников, просеки после лесной рубки… Все годится! Любые клочки, обрезки, какие-нибудь беспризорные участки — все может стать зоной покоя.

— Зашла Елизавета так…

И Петрухин соображает, что речь пойдет о лисице.

— Я поселил в кабинете двух сычей. И чтобы они меня самого не выжили, чтобы топор в воздухе не повесить, днем и ночью держу дверь открытой. И вот слышу среди ночи — сычи орут в клетках, волнуются. Значит, кто-то беспокоит. Захожу и вижу: роспись посреди кабинета. Похоже на работу енота. Заглянул под стол, а там — большая, очень худая, какая-то облезлая лисица. Я вмиг дверь прикрыл, и рыжая осталась с сычами. Чуть тихо становится, она давай рыскать, а птицы начинают бить тревогу, и я иду к ним. Открываю дверь — лисица под стол шасть, одни глаза горят. Худая до невозможности, совсем доходяга. Может, она из леса, а может, кто-то взял лисенком, выкормил, а она удрала… Моих индюшат штук двадцать передушила. Я ее со злости стрелял в сумерках. Но темно, мушки не видно, и я промазал… Может, чем подлечим, если попалась. А выпустить — пропадет.

Озабоченность Новожилова так велика, что Петрухина даже досада берет. Что за характер! Тварь ли, человек ли — ему все едино.

Лишь сейчас замечает Новожилов осуждение на лице егеря. И, садясь в коляску мотоцикла, говорит:

— Если я не буду защищать, кто же будет? Они бегают, прыгают, летают, плавают рядом со мной, потому что им тут хорошо. Для них я живу в природе вот уже тридцать лет.

— А чего их разводить! — И загорелое лицо Петрухина морщится от удовольствия, когда он надевает краги. — Они сами разводятся.

— Ишь ты, какой быстрый! — говорит Новожилов и удивляется себе, как язык не отсохнет годами долбить одно и то же, долбить, как попугай, кому ни придется, и все равно без толку. — Разводится… Тут тебе не остров Маврикий… Да и там создают условия, — Новожилов с досадой показывает рукой в сторону далеких всадников: — Правь к пастухам. Сейчас обую их в лапти.

Похоже, и пастухи не собирались сдаваться. Они кликнули здоровенных овчарок и, выпрямившись в седле, ждали, когда Новожилов подъедет ближе.

И долго еще коровы, сбившиеся перед мотоциклом, слышали человеческие голоса и, дивясь на пришельцев, словно бы вопрошали: «Кто такие? Зачем пожаловали?» Долго еще раздавались крики взбудораженных пастухов:

— Ну и гавкай тут сам вместо собаки!

Новожилов помнил и похлестче столкновения, когда защищали от нашествия скотины заповедные острова. Колонию чернокрылых бакланов удалось отстоять. А теперь новая напасть — собаки. Они рыщут по угодьям и давят все живое: фазанят, куропаток, зайцев. Но пастухи заверяли: может, какие другие собаки, только не их. За своих чистокровных выложили по двести целковых, псины культурные.

Новожилов привык к ярости и упорству спорщиков. Знал, что отстаивали собак вовсе не из любви, а чтобы самим поменьше работать. Овчарка заменяла недостающего пастуха: он значился при деле, а сам заправлял дома. И вот в который раз выгнали скот на молодые сосновые посадки. С вершок ростом. Коровы их истолкут, а лесники спишут на лосей и зайцев. И пойдет уже война с лесничеством. «Так и буду воевать до гроба». И, заполнив протокол, Новожилов складывает полевую сумку, хмуро бросая егерю: