Валерия Шубина - Мода на короля Умберто

После очной ставки парламентер был с позором изгнан, сколько ни раскаивался, ни сваливал на черта, ни лил слез. Однако слезы его жены, которая подкараулила Новожилова вечером, подействовали сильнее. Скрепя сердце директор дал слово никому не рассказывать о библиографической страстишке папаши-лесничего.

Огласку же история получила благодаря Кате.

Малый-де чин чинарем пришел с покаянием, а Новожилов вампиром пил лесничью кровь, пока не отпал. «Порешить обещался», — выкатив глаза, шептала Катя. С горя малый-де и позаимствовал книгу. Красную, заклинательную. А краснокнижник учуял, бесом сорвался и настиг. Слово «краснокнижник» Катя произносила, опасливо озираясь, и звучало оно в ее пожилых устах как нечистая сила.

С Катиной легкой руки и началось обеление парламентера, да не простое, а до совершенной невинности и чистоты. Кабан же, которого грохнули, коллективной фантазией бердюгинцев и вовсе был сведен на нет и объявлен таинственным. От него не оставили не то что лужи крови, но и мокрой точечки. «А ружейная гильза?» — упорствовал хмурый егерь. И бердюгинцы советовали ему креститься, когда мерещится.

Так был забит главный клин в размолвку бердюгинцев с новожиловцами, в кои, помимо людей, зачислялись отныне дикие звери и птицы.

Перед ними лежала земля лицом вниз в самую буйную пору цветения. Глянцевито-сыро темнели пласты, нагроможденные плугом; кое-где вкривь и вкось торчали недозревшие султаны конского щавеля. И это все, что осталось от июньского луга. Не было только крови. Но директору виделась и она — под смачными пластами. Он знал: под ними изувеченные тушки новорожденных зайчат и крошечных птенцов, передавленные скорлупки яиц. То, что могло летать и бегать, спаслось, а беспомощное, несмышленое погибло. Целое поколение пропало зря!

Петрухин озадаченно глядит на обочину, где уцелел осот с чернобыльником и полынью, и, свистнув, качает головой:

— Скот здесь больше не попасешь. А трава стояла по пояс. Может, сеять что собрались?

— Сеять в июне?.. — с усмешкой откликается Новожилов.

И чувство безнадежности делается щемящим: сколько ни старайся, за какой-нибудь час по приказу последнего олуха твои многомесячные труды пойдут прахом.

— А что? — донимает Петрухин. — Наша бабушка хранит про запас освященные семена. На всякий случай. До Еремеева дня, говорит. До двенадцатого июня.

— С керенками в магазин твоя бабушка не ходит?! — зло спрашивает Новожилов, поддев ближний пласт ногой. Скругленный жирный пласт податливо мягок. По нему опрометью бежит угольно-черный жук. — Не понимаешь, что ли, распахали для галочки. Чтобы отчитаться — освоили залежь!

И прошлой весной изуродовали такой же участок. Новожилов ограничился тогда внушением Хаустину — главному агроному колхоза: парень молодой, только-только начал хозяйничать. Хаустин чистосердечно признался: не держал в голове каких-то зверюшек, вот если бы его предупредили…

— До пятнадцатого апреля! — перебил Новожилов.

— Что до пятнадцатого?..

— Пашите, боронуйте, хоть на голове ходите!

Только этого Хаустину не хватало. Каждый будет указывать сроки полевых работ. Он почему-то не лезет в чужую епархию, а в сельском хозяйстве кругом специалисты: что ни едок, то рассуждает.

— До середины апреля еще не начинается гнездование, — объясняет Новожилов со спокойствием человека, повидавшего на своем веку и более самолюбивых новичков. И просит не рваться, а записать два числа: — Либо после пятнадцатого июля, когда все, что держится в траве, бегает, прыгает и летает, само уходит. А иначе урон природе, и ваше трудовое рвение — сплошное злодеяние против диких зверей и птиц.

Хаустин насмешливо поднимает глаза: не шутит ли товарищ директор? Так уж и злодеяние?

— Сами должны соображать, — говорит Хаустин. — Слышишь, трактор, беги!

— Гнезда-то остаются! — взрывается Новожилов. Неужели он глупее спорщика — требует напрасного? — Либо кладки погибают, либо птенцы беспомощные. И все остальное, что лежит и не научилось ходить: зайчата, косулята!

Главный агроном удрученно смолкает. Не слова убеждают его, а напор Новожилова. Ничего себе дед, прямо-таки волчья хватка. Рядом с ним, пугающе необузданным, Хаустин представляется себе комнатным существом: каким-нибудь пуделем, расчесанным, шелковистым, повяжи голубой бант — сходство полное. Досада на самого себя заставляет его непокорно крутануть шеей, расстегнуть на горле тугой воротник. Так и быть, если случился грех, надо исправлять. Главный агроном даст зерновые отходы для подкормки зверюшек.