Валерия Шубина - Мода на короля Умберто

Скажи, что в отпуск я ездила на горно-обогатительный комбинат, он неизбежно спросил бы, кому я там подчинялась, кто меня контролировал и сколько я заработала. А иначе чего ездить, легкие пылью засорять? Человек, действующий на свой страх и риск, да еще «задаром», представлялся Полозьеву существом странным и поэтому вредным. «Эту вашу свободу поступков, — говорил он, — разные там веления сердца оставьте для необитаемого острова. А в развитом обществе, среди людей, сфер жизни… не так-то, знаете, легко определить, где свобода, а где прихоть. Вот когда все будут нравственными, ради бога… Тогда можно и поговорить о свободе действий…»

Заводить с ним разговор значило в какой-то степени признавать систему взглядов, сводящуюся к железобетонному «Не положено!..».

Однако на этот раз ему пришлось отступить.

— Благодарите директора — в ваших изысках вам не отказано. Я тоже мог бы позволить себе поблажки. Но не в моей природе идти наперекор всему и вся. Подавлять эмоции — тоже искусство.

И он пожелал мне приятного отдыха тоном, каким врагу желают здоровья.

Истомившись у своих карточек, я прямо-таки рвалась в поездку. Хотелось еще раз увидеть комбинат, где на дне котлована зияет вскрытое рудное тело, а наверху, похожие на юрты кочевников, громоздятся отвалы, курящиеся от пыли сбрасываемой земли; где своды обогатительной фабрики дрожат от грохота, и по транспортеру со скоростью горного потока несется добытая руда, и сыплется-сыплется раскаленный агломерат в железнодорожные составы, а загружаемые домны издают драконьи вздохи; где пуск металла похож на извержение вулкана и под переходными мостами в ковшах пламенеет жидкая лава, увозимая тепловозом, а в прокатных клетях мечутся огненные слитки.

Однако не только затем, чтобы повидать людей, о которых писала, рвалась я в поездку. Я чувствовала: есть таинственная целесообразность во всяком неожиданном путешествии.

А в покидаемой Москве дружно гасли окна и министерский люд вытекал из служивых приютов, больше похожих на огромные ширмы, чем на дома, оставляя густо-рыжую дорогу на заснеженном проспекте и мокрую кашу в вестибюле метро.

И вот Керчь.

Встретила меня Александра, давняя знакомая, она же председатель какой-то общественной комиссии. И, не допросившись в гостинице места, повезла к себе центральной улицей, осененной горой Митридат, вдоль серебристой полосы моря, прерываемой мельканием береговых зданий, мимо деревьев, сиротивших голыми ветками музейную церковь Иоанна Предтечи.

Город оборвался вдруг, словно исчерпал себя, давая глазу отдохнуть в пространстве степи. Постепенно ее синяя уплотненность стала разрежаться, светлеть, превращаться в поселок и, наконец, расступилась, рассеченная дорогой. Линия электропередач и узкоколейка отделяли улицу от простирающихся впереди земель горно-обогатительного комбината. Земли смыкались друг с другом — каждая со своим промышленным хозяйством: огромными сооружениями цехов, мастерскими, транспортерными галереями, охватывая территорию, бывшую когда-то морским дном возле античного города, чье имя — Тиритака — возродилось в названии дешевенького полустеклянного кафе и в заросших археологических остатках раскопанного фундамента. Недалеко от них господствовали трубы аглофабрики, напоминающие гигантские жертвенники.

А по обеим сторонам асфальта разлетались низкие домики: белые, крепкие, кое-какие из них — с давними следами пуль. Если бы пришлось выбирать между ними, то ни один нельзя было предпочесть другому, лишь распахнутая калитка и женская фигура на пороге отличили кров, где нас ждали.

Александра перепоручила меня встречавшей хозяйке — своей матери, а сама умчалась на работу. В спешке она представила меня как «товарища из Москвы — сюрприз вечера», но мать, посвященная в затею, не удивилась и не стала задерживать дочь, чтобы познакомиться «по-людски».

С первых слов — «Уж я выжидала вас, выжидала! Пришатнулась к двери, стою облуневши» — угадывалась в хозяйке уроженка России, новая в этих краях, не вросшая ни в хозяйство, ни в знакомства, тоскующая по живой душе. И все, что смущало меня при знакомстве, куда-то исчезло, развеянное возможностью разделить одиночество этой женщины. Хоть несколько дней, таких тягучих, пока она ждет дочь с фабрики, и, порой не дождавшись, сама уходит в ночную смену.

Пока энергичная Александра в административном рвении носилась по Дворцу культуры, торопила помощников, искала гвозди, красный сатин — словом, готовила торжество, мать Александры, звали ее Анна Донатовна, беседовала со мной, приглашая угощаться.