Валерия Шубина - Мода на короля Умберто

А я, примысливающая рассказ к своим переживаниям, машинально подумала: «Пожалуй, мы с Анной Донатовной и не встретились бы, не будь этой минуты, когда немец пренебрег установлениями».

Часовой знал, хотя не оборачивался, боясь, как бы привычка стрелять не опередила разум, что, кроме кустов, беглянкам негде укрыться от темноты, которую придет охранять другой. Он уже клял себя за минутную слабость, боясь расплатиться жизнью как нарушитель. Они же, поощренные безмолвием, где слышался лишь шорох листьев и стрекотание кузнечика, словно рядом кто-то заводил наручные часы, удивились, что свобода потребовала от них только умения плавать. А этого-то не умели ни старуха, ни Катерина.

Страх мешал им действовать, мешал поднять руки, стянуть с себя одежду, и лишь сознание того, что они теряют спасительные минуты сумрака, и неумолимый приказ старухи, отработанный на довоенных побудках до зари: «Ну, девки, пора», — заставил шевелиться, обрывая пуговицы, крючки, кидать снятое на землю, а потом, стесняясь своей наготы, на корточках связывать узел. Оставили малиновый платок с кистями. Его пустили в ход, когда Анна перевезла одежду и вернулась с противоположного берега быстрее, чем старуха успела прочесть молитву, в парной влаге неизвестных вод, и сильным надежным дыханием укрепила веру в спасение. Едва старуха начала просить богородицу накрыть Анну с Катериной пеленой господней, помочь Анне дотянуть Катерину, а Катерине крепче держаться за платок, «надетый в твое, богородица, успенье», Анна возникла из туманных сумерек второй раз и подала старухе руку, стянутую мокрой кисеей. А в это время перевезенная Катерина развязывала узел с одеждой. Потом замерла: звук из-под пальцев стал отвлекать ее от тихих всплесков воды, разгребаемой и смыкающейся за старухой и Анной.

Наконец, они были вместе, пережив пронзительный вскрик птицы, шум задетой ветки, с чувством облегчения и благодарности друг к другу вытирали травой прохладную кожу, так что свежесть реки и клевера оставалась в ней долго и веяла от волос, пробиваясь сквозь встречные запахи лесной темноты, стоявшей вдоль дороги. Это был полубег, полуходьба — мелькание трех пар ног; хлесткие, широкие, как лопата, ступни старухи не отставали ни на шаг. Лихорадка побега, узнавание примет отстраняли все желания, кроме одного: хоть ползком добраться до первого хутора за ночь.

И вот хутор. В зябком полумраке рождающегося утра он серел перед ними. Они еще не успели сообразить, что ступили на пожню, как раздался окрик: «Стойте! Стрелять буду!» Женщины налетели на эти слова, как на стену, замерли, стараясь понять, кто этот не замеченный ими крестьянин в безрукавке, трижды повторивший свой приказ, и почему он интересуется, бегут ли они из лагеря, вместо того чтобы пасти своего буланого коня. Ломкими голосами, словно протолкнутыми сквозь горло, сухое от частого дыхания, они наотрез воспротивились этому интересу, замотали головами, боясь признаться себе, что неожиданная горечь во рту и стук в висках — признаки страха, вызванного подозрительным взглядом и неподвижностью руки на прикладе ружья, пока не снятого с плеча. Крестьянин уже подошел к ним так близко, что мог выстрелить лишь из обреза или карабина, а у него было ружье с длинным стволом. Тогда каждая перестала думать, что этот час, когда луна клонится от солнца, едва угадываемого по золотисто-оловянной подпалине неба, и меркнет в обильной росе, чье испарение начинало образовывать туман и поглощать хутор, где спали белые овцы, давшие шерсть на безрукавку и гетры крестьянина, что этот час — последний в их жизни. Старуха облегченно перевела прощальные деревенские глаза с бескровных желтых листьев на коня и по надетой уздечке определила, что хозяин собрался домой, значит, зря девки трясутся: проговорит недолго, а молодые приходили в себя оттого, что остались живы, — никогда еще они так ясно не ощущали, что в этом вновь обретенном мире нет ничего, с чем хотелось бы расстаться навсегда, и все трое стали покорно ждать, когда крестьянин вспомнит русские слова и скажет то важное, от чего сошлись его короткие выгоревшие брови.

Табачный дух успокаивал их, возрождал доверчивость, мысли о человеческой доброте, мужественности, наполнял верой в то, что ожидание вознаградится: ведь с каждой минутой рассвета крестьянин отдалял их от спасения и брал на себя ответственность за их жизни. Но для него было что-то серьезнее чужой беды, и они поняли, что он не воспримет ее, пока они не откроются в том, что бегут из лагеря, и пока Катерина, знавшая литовский язык, не скажет крестьянину правду.