Валерия Шубина - Мода на короля Умберто

Позднее, в сарае, куда крестьянин привел беглянок, накормив на хуторе тминным сыром и молоком, за сухими сложенными дровами, пахнувшими еще лесом, Катерина, слабая от сытости и негаданного покоя на дурманно-пряном сене, перевела им свой разговор с крестьянином. «Из лагеря бежите?» Едва Катерина кивнула головой, не возражая против опасного вопроса, но и не произнося «да», крестьянин стал допытываться, не видели ли они в лагерном дворе гнедого жеребца, и замер, только Катерина ответила: «Неужели не видели?! По кобылам бегал!» Усмехнувшись, тихо спросил, словно не сомневался, что Катерина знала его сына-подводчика: «Почему домой не приезжает?» И Катерина ответила, жалея и крестьянина, и его сына, и тех, кого сын должен везти на своей телеге рыть окопы и, может быть, умереть с ними под бомбежкой: «Собирают еще народ. Без подводчиков не обойдешься…»

Теперь, когда крестьянин знал, что сын жив, его жалость, угнетенная неведением, освободилась. Он увидел пятнистые, в комариных укусах, ноги беглянок, их впалые щеки, сизые от бессонницы веки и, чтобы успокоиться после зрелища изведенной природы и защитить ее от яви, которая сейчас особенно представилась враждебной, повел женщин к себе на хутор, а они, ободренные заверением: «Выправлю на дорогу», — благодарно шли, впервые за много месяцев испытывая доверительную слабость, почти детскую, так как давно отвыкли от всякого заступничества.

Я почти видела эту картину. Человеческая суть крестьянина попеременно воплощалась в облике нескольких людей, которых я всегда помнила, потому что они выручали меня из моего плена, — их воля к добру не ждала, когда ей предоставят права. Я думала о недолговечности всего плохого, о даре оставаться человеком даже тогда, когда все оказывалось против этого.

Они улеглись на сене, слушая звуки чужой жизни: крики петухов, звон металла из дальней кузницы, — ощущая пребывание в сарае как нечто опасное не только хутору, но и крестьянину, затачивающему бруском косу, и его ржи, еще не легшей валками. И досада на то, что они не могут вознаградить за добро, вынужденные томиться в полутьме, вместо того чтобы помочь вязать снопы, укладывать копны, мешала отдыхать, а потом, когда крестьянин привел их в дом, мешала есть и взять от него в дорогу три хлебные укройки.

Катерина чертила план, пока литовец растолковывал, как безопаснее идти от хутора, затем, повинуясь, протянула бумагу, где ороговевшим ногтем крестьянин отметил деревни, которые нужно обходить, и опять пояснил все выведенные линии, подвигая по ним, как указатель, шершавый палец. В подтверждение, что надежно спрятала бумагу, Катерина оттянула резинку на рукаве и хлопнула ею, однако основательным покачиванием головы литовец одобрил место лишь после того, как, отвернувшись, Катерина затолкнула план за пазуху.

У проселочной дороги расстались. Но прежде чем замереть одному перед неубранным полем, крестьянин тронул каждую за плечо, отступил на шаг, словно представляя женщин своей участи, где больше не будет его заботы, потом отступил еще на шаг, еще, пока разрыв между ними не стал настолько велик, что они, поняв вдруг свою беззащитность, юркнули в рожь.

Шли несколько дней, выжимая из себя все силы на ход, веруя в милость природы. В поле попадались копны, где можно было передохнуть, в лесу укрывались от ливня, который старуха чуяла ревматическими костями за сутки вперед, хотя покойная чистота неба не настораживала даже высоко реющих сарычей.

На третьи сутки, под вечер, чувствуя себя подавленно перед разлукой, приближающейся с каждой минутой, повалились в изнеможении на краю леса. Город, до которого они все-таки дошли, темнел впереди. Единственная безопасная дорога, ведущая к воротам монастыря, тоже затягивалась темнотой. А вся остальная земля, между лесом и монастырем, была утыкана дощечками с надписью: «Minen!» Старухе и Катерине, жившим за рыночной площадью, ничего не оставалось, как понадеяться на везение: до дома не слишком длинен открытый путь, бог даст, не встретят немецкий патруль, у Анны же был выбор: либо идти через охраняемый центр, оттуда повернуть в свою сторону, к деревне, либо обойти город возле монастыря, зато отказаться от единственной дороги. И она рассудила: там — патруль и долгий окольный путь, здесь — мины, но путь короткий, совсем близкий, отчаянно близкий для матери, не ведающей о судьбе детей.

Поплакали, расставаясь, и ни одна не решилась пожелать другой счастья, боясь сглазить таинственную судьбу, которая ждала через несколько минут, едва кончится росистая трава опушки.