Валерия Шубина - Мода на короля Умберто

В ушах Алексея Климовича молоточком отстукивало: «Порядок! Высший порядок переработки! Порядок!» Вдруг он увидел, как прямо на него с железным скрежетом надвигается что-то массивное. Алексей Климович судорожно заслонил лицо и попятился… В эту минуту знакомый голос приказал: «И никаких скидок. Все должно быть де-юре!» «Откуда здесь Эра Валентиновна?» — подумал Алексей Климович, очутившись в загоне, перед группой людей-автоматов. Нерассуждающие, одинаковые, обездушенные, эти посланники завтрашнего дня монотонно отдавали распоряжения, показывая на Алексея Климовича. Невообразимые калеки и уроды, раскрыв беззубые рты, внимали им с тупым восторгом. Но не это было самое страшное.

По цветастой косынке Алексей Климович узнал свою маленькую внучку. Ее траспортировали к растерзанному и подожженному тополю. Алексей Климович рванулся вперед, но его ткнули в спину, и он упал на колени. Что-то грохнуло и взорвалось. Подняв обессиленную голову, он увидел, как неистребимая верба детства с обугленным полым стволом распадалась в пепел и прах. А далеко-далеко едва белела фигурка сестры милосердия Валерии Гнаровской. Потом все исчезло…

Когда Алексей Климович открыл глаза, то увидел незнакомого человека, который, склонившись над ним, держал наготове противогаз. Человек говорил что-то невнятное сквозь марлевую повязку.

Алексей Климович постепенно узнавал дымящиеся траншеи, силуэты рабочих, полупустой грузовик с прицепом… Болезненная слабость мешала подняться. Как будто та самая трещинка сомнения неожиданно разорвала все существо Алексея Климовича. А все равно… Надо преодолеть себя. И подняться. Без посторонней помощи. Только бы не повторилось откровениеБелого Шлейфа. Воздуха! Чистого воздуха! Туда, где виднеется Трибоганов.

…В машину сели одновременно.

— Господи! — вздохнул Алексей Климович, с покорностью пристегивая себя ремнем к сиденью. Он пытался сохранить в себе привычное сознание правоты, чувство долга и веры, но внутри было пусто. — Господи, — повторил он, — не всем же героями… Каждому свое… Раз есть ведомства, надо кому-то и посредником…

Трибоганов ничего не ответил. В совхоз въехали молча. Алексей Климович вышел у конторы. Трибоганов некоторое время смотрел ему вслед…

В глухое предзимнее время, которое не сулило перемен в моей жизни, пришло письмо. Его содержание не могло не обрадовать человека, готового двинуться куда угодно, лишь бы не сидеть на службе и принести хоть какую-то пользу. Это было приглашение из Керчи на чествование металлургов. Я радовалась, словно уже держала билет на самолет. А чтобы полететь, письмо нужно было показать Полозьеву — начальнику отдела «Физика», где я утрачивала квалификацию инженера, перебирая библиографические карточки. И сразу ликование о том, что металлурги меня не забыли, признали как бы своей, сменилось предчувствием чиновничьей возни и канцелярских неудовольствий. Стала подтачивать мысль: «Спокойнее ничего не получать».

Утро не принесло облегчения.

Догадливый Полозьев взял бумагу без восторга и, пока читал, не приобрел его. По тому, как он глотнул чаю и поставил стакан, было ясно, что злость — невинное чувство по сравнению с тем, что он испытывает.

Повторное чтение не смягчило его. К концу письма, где стояло: «Вы видели нас в труде, теперь предоставляется возможность посмотреть, как мы отдыхаем», — он ядовито усмехнулся.

— Ну что ж… Доложу. Если директор сочтет, езжайте, развлекайтесь. А другие будут за вас трудиться.

Язвительный тон не подействовал на меня. Как везде, и здесь тоже признавали людей, занимающихся искусством, лишь в рамках хобби. Да и вообще Полозьеву требовались служащие, а не литераторы, которых нужно куда-то отпускать, непонятно зачем, к кому…

— У вас странная тактика, — отметил он. — Ставить руководство перед свершившимся фактом. Я тоже мог бы разбросать адреса, и мне присылали бы вызовы. Но поскольку я состою на службе, то нахожу это неэтичным.

Я ничего не ответила, и Полозьев развил мысль с педагогической обстоятельностью:

— Я сам не чужд… Очень люблю литературу, представьте себе… Даже считаю себя талантливым читателем. Шекспир, Данте! Это же целый мир. Но порядок прежде всего. Я понимаю, у нас мало платят. Вам хочется заработать. По-человечески я понимаю. Но как руководитель?.. Одно отступление — и уже прецедент. Почему я должен делать исключения?..

Я по-прежнему смотрела в окно, на далекую трубу. Из-за частых вызовов к начальству она стала символом зависимости, но сейчас ее вид напоминал о металлургии, наделяя бесстрастностью и к голосу Полозьева, и к тому, что моя жизнь мыслится начальником как бесконечное перебирание карточек и алчные надежды на квартальную премию.