Томас Гарди - Взор синих глаз [litres]

– Не хвалите меня… не хвалите меня! Хотя я бесконечно ценю вашу похвалу, сейчас я ее не заслуживаю.

Однако Найт, будучи в исключительно добродушном настроении, усмотрел в этом горестном восклицании одну только скромность.

– Что ж, – добавил он спустя минуту. – Вы знаете, что нравитесь мне еще больше за такую нравственную чистоту, хоть я и зову это абсурдом. – Он продолжал свою речь с нежной серьезностью. – Ибо, Эльфрида, есть всего одно качество, что я люблю видеть в женщине: это душа такая же правдивая и чистая, как небесный свет. Я могу примириться с чем угодно, если у женщины такая душа, и ничего не прощу, если она этим не обладает. Эльфрида, вы обладаете подобной душой, если она вообще свойственна женщине, и, обладая ею, сохраните ее в чистоте, и никогда не внимайте новомодным теориям сегодняшнего дня о женских привилегиях и о естественном праве женщины пользоваться уловками. Поверьте на слово, моя дорогая девочка, что благородная женщина должна быть такой же честной, как и благородный мужчина. Под честностью я особенно имею в виду честность не только в деловых вопросах и общественных отношениях, но также во всех деликатных вопросах любви, однако при этом женщины особенно любят ссылаться на привилегию изворачиваться и хитрить в последнем, что будто бы даровано вашему полу.

Эльфрида с тревогой взглянула на деревья.

– А теперь давай пойдем к реке, Эльфи.

– Я бы пошла, если б у меня на голове была шляпка, – сказала она таким голосом, будто превозмогала какую-то боль.

– Я принесу ее вам, – сказал Найт, желая приобрести ее компанию по такой низкой цене. – Вы только посидите здесь минутку.

И он развернулся и торопливо пошел к особняку, чтобы взять необходимую вещь.

Эльфрида присела на одну из тех грубых скамей, что в изобилии украшают собой здешние земли, и замерла, не отрывая взгляда от травы. Ей пришлось поднять глаза, когда она услышала треск сучьев и неровные шаги неподалеку. Проходя вдоль тропинки, коя пересекала ту, на коей она была, и коя шла через отдаленные кустарники, Эльфрида увидела вдову фермера, миссис Джетуэй. Прежде, чем та заметила Эльфриду, она остановилась, чтобы посмотреть на особняк, очертания которого были видны сквозь кусты. Эльфрида, отшатнувшись назад, понадеялась, что неприятная женщина пройдет мимо, не заметив ее. Однако миссис Джетуэй, коя, казалось, обращалась с молчаливой речью к дому, где жила Эльфрида, речью, которую, несомненно, продиктовала причина, что была в некотором смысле воспринята ее сознанием шиворот-навыворот, заметила девушку и немедленно подошла к ней и стала перед нею:

– A-а, мисс Суонкорт! Отчего вы беспокоите меня? Неужто я вторглась в ваши владения потому, что прошла здесь?

– Вы можете здесь гулять, если вам так нравится, миссис Джетуэй. Я отнюдь вас не побеспокою.

– Вы беспокоите мой ум, а мой ум заключает в себе целую жизнь, ибо мой мальчик по-прежнему там, а вышел он из моей утробы.

– Да, бедный юноша. Я сожалею о его смерти.

– Знаете ли вы, отчего он погиб?

– Чахотка.

– Ох нет, нет! – сказала вдова. – Под этим словцом «чахотка» скрыто куда больше. Он умер оттого, что вы сперва ничуть не возражали против того, чтобы быть его возлюбленной, а затем ему изменили, и это убило его. Да, мисс Суонкорт, – произнесла она возбужденным шепотом, – вы убили моего сына!

– Как можете вы быть такой злой и глупой! – воскликнула Эльфрида, вскочив на ноги с негодованием. Но негодование было ей несвойственно, и она, будучи измучена и истерзана последними событиями, потеряла всякую силу защищаться, кою эта эмоция обычно придает. – Я не могла ему помешать любить меня, миссис Джетуэй!

– Это как раз то, чему вы отлично могли помешать. Вы знаете, как это началось, мисс Эльфрида. Да, вы сказали, что имя Феликс вам нравится больше, чем любое другое имя в нашем приходе, и вы знали, что это его имя и что ваши слова ему обязательно передадут.

– Я знала, что это его имя… конечно, знала, но я уверена, миссис Джетуэй, что никому не поручала сказать ему это.

– Но вы знали, что ему передадут.

– Нет, я не знала.

– И затем, после этого, когда вы ехали верхом мимо нашего дома в ярмарочный день, и парни стояли толпой, и вы захотели спешиться, и когда Джим Дрейн и Джордж Апвей и трое, или четверо, или больше ринулись вперед, чтобы подержать вам пони, а Феликс застенчиво стоял позади всех, почему вы подманили его к себе и сказали, что хотели бы, чтобы это сделал именно он?