Томас Гарди - Взор синих глаз [litres]

– Я буду признателен.

Теперь, несмотря на то что это может показаться неправдоподобным и памятуя о том, как далеко эти двое зашли в беседе, мы должны признаться, что Найт еще никогда не дерзал поцеловать Эльфриду. Гораздо медлительнее был он, чем Стефан Смит, в подобных вопросах. Самое большее из того, на что он отважился, оказавшись во власти увлечения, Стефан своими глазами видел в летнем домике. Одним словом, щечка Эльфриды все еще была для него запретным плодом, так что он сказал порывисто:

– Эльфи, мне хотелось бы коснуться вашего соблазнительного ушка. Это мой подарок; так позвольте мне надеть его на вас.

Она призадумалась, приняв вид поощряющего сомнения.

– Стало быть, позвольте мне надеть на вас хотя бы одну?

Выражение ее лица смягчилось гораздо больше.

– Я не думаю, что это будет вполне обычный или правильный поворот событий, – сказала она, вдруг отвернувшись, и вновь принялась подставлять ладошку под струи крохотного водопада.

Окружающую их тишину нарушила птица, что прилетела напиться к ручью. После того как он понаблюдал за тем, как птица погружает свой клюв в воду, обрызгивает себя крыльями и затем взлетает на дерево, Найт отвечал с вежливой бесцеремонностью, которую ей так нравилось слышать:

– Эльфрида, сейчас вы также можете быть честны. Вам бы понравилось то, что я это сделаю, но в очень малой степени, я полагаю, поэтому позвольте мне удалиться немедленно.

– Тогда я буду честной, – сказала она доверчиво и взглянула ему в лицо открыто. Для нее было особенным удовольствием позволить себе маленькую откровенность с ним без всякого страха. – Я не стану возражать, чтобы вы это сделали: мне будет приятно такое внимание. Моя мысль заключалась в том, что будет ли правильным позволить вам.

– Тогда я наряжу вас в них! – воскликнул он, проявляя необыкновенную серьезность из-за такого пустяка – и мгновенно становясь в глазах донжуана крючком для флирта или насмешки, – серьезность, которую можно встретить только у глубоких натур, которые совершенно неопытны в играх с женским полом и которые, из-за своей неопытности, сами по себе представляют награду самую драгоценную из всех, что можно выиграть, а также такая победа дарует самое утонченное уважение, какое только можно получить.

– И вы их мне наденете, – прошептала она без утайки, более не являясь госпожой положения. И тогда Эльфрида наклонилась к нему, отбросила за спину волну своих волос и повернула в сторону свою кудрявую головку. Сделавши это, она по необходимости оперлась ручкою и плечом в его грудь.

Едва она это сделала, как ощущения обоих будто сконцентрировались в точке их соприкосновения. Все то время, пока он прикреплял сережку, Найт дрожал, как юный хирург на своей первой операции.

– Теперь другую, – сказал Найт шепотом.

– Нет, нет.

– Почему нет?

– Я и сама толком не знаю.

– Вы должны знать.

– Ваше прикосновение так меня волнует. Давайте отправимся домой.

– Не говорите так, Эльфрида. Что же это, в конце концов? Чистая безделица. Теперь поверни головку в другую сторону, любимая.

Она была не в силах ему противиться и повернулась в другую сторону; и потом, без какого-либо определенного намерения со стороны обоих, их головы сблизились, и он поддержал ее за подбородок и поцеловал ее.

Найт был одновременно и самым пылким, и самым хладнокровным из всех мужчин, живущих на земле. Когда чувства в нем спали, он казался почти флегматичным; когда его эмоции просыпались, он всегда бывал страстным. И теперь, хотя он не очень-то планировал жениться вот так сразу, он задал вопрос прямо. Он прозвучал со всем пылом страсти, которая накопилась за долгие годы естественного сбережения сил:

– Эльфрида, когда мы поженимся?

Эти слова прозвучали для нее сладостной музыкой, но к их сладости примешивалась и горечь. Его первые откровенные действия, кои увенчались этим вопросом, прозвучали в один день с ядовитыми упреками миссис Джетуэй, что отчетливо изобразила ее непостоянство как гнусность. Продолжать любить его тайком не выглядело таким бескомпромиссным непостоянством, как та же любовь, признанная и действующая наперекор всем угрозам. Ее рассеянность была понята им как полная неопытность в новом для нее опыте.

– Я не требую от тебя немедленного ответа, дорогая, – сказал он, видя, что она не в силах дать ясный ответ. – Не торопись.

Найт повел себя так, как это свойственно благородному человеку, который когда-либо был любим и введен в заблуждение женщиной. Можно сказать, что его любовная слепота доказывала факт, что проницательность в любовных делах обычно шествует рука об руку с подлостью. Коль скоро однажды страсть возобладала над ним, глас разума обратился в ничто. Найт в роли возлюбленного был более искренним и куда более прямодушным, чем его друг Стефан, который в других положениях был мелок рядом с ним.